— Конечно. Состав агентов здесь берем?

— Нас достаточно. Разве что волостного еще милиционера прихватим.

— А Хоромова?

Костя покачал головой:

— Нет. Обойдемся без Хоромова и на этот раз. Думаю, и вообще наша милиция обойдется без таких, как Хоромов.

Возле ворот дома Никона Евсеевича Трофиму повстречалась Капитолина. Несла в руке, прижав к бедру, таз с куриным пометом — и на кой он ей сдался? Есть какое-то поверье: будто если с чужого двора помет — куры больше снесут яиц. Верно ли, кто знает? Может, и захотела Капитолина не одно, а по два яйца от куры забирать за один раз. Капитолина как обрадовалась, увидев Трофима. Она опустила таз к толстым бревноподобным ногам, обутым в валяные опорки, и сунула руки в бока:

— Выходит, я еще и за тебя нанималась?

Трофим молча прошел, сунулся во двор. Вслед понеслось:

— Вить сено в сарай пришлось за тебя. Он, как барин, в городе по пивным шляется, а я рви кишки от натуги. Целый воз приволок хозяин вчера.

Хозяин стоял тут же, точно вышел слушать Капитолину. В руке держал вилы. Насаживал их на черенок, косил глазом на Трофима. Спросил, вроде без особой строгости:

— Ну как, погулял?

— Погулял, — ответил Трофим, останавливаясь возле него. Он хотел сразу же заговорить о деньгах. Как шел в Хомяково, выучил наизусть, что скажет. Мол, дядя Никон, крышу-то крыть надо брату. Отмусоль хоть половину, войди в положение...

Но Никон Евсеевич обернулся, крикнул:

— Валька, покорми-ка парня. Голодный, поди...

Кивнул Трофиму и сказал опять же без особой радости, тихим голосом:

— Шагай, подхарчись да поедем наваляем стог. Да поживее...

И Трофим промолчал. В горнице он сел за столик и стал ждать Валентину.

В окне бились гулко пчелы, залетевшие с клеверища, колыхалось светлыми отблесками по полу отражение солнца сквозь зеленые ветви лип.

Накатилась шаром в горницу Валентина с чашкой каши пшенной с молоком да куском — клином целым от пирога. Поставив на стол, спросила с любопытством, и круглое лицо ее было тоже забросано отблесками солнца.

— Хорошо ли погулял, Трошка?

— Хорошо, — ответил он, не притрогаясь пока к еде, а видя перед собой высокую грудь под розовой легкой кофточкой. — Еще и как хорошо...

— Один аль с девушкой?

И она обнажила зубы и вдруг снова сжала губы обидчиво.

— Один, — ответил он, улавливая с особой четкостью, как мнут половицы Валькины ноги, ожаренные солнцем, темные и, наверное, теплые, как кринки, вынутые после сушки из печи или снятые с кольев плетня. Вот она, переваливаясь, прокултыхала по горенке к окошку, уставилась в сад, разглядывая птиц, трезвонящих одурело. Теперь он смотрел на ее черную юбку, на голые локти с ямочками, на ровную в молочной белизне шею под рыжеватыми кудрями.

Вспомнилась та молодуха на погосте — вот она заваливается на спину, на пахнущую терпко траву. Ему был уже двадцать третий год, и по ночам снились томные сны, будоражащие тело.

Она пошла к дверям, а он удивился спокойствию, с которым попросил:

— Погодь, Валя.

И ухватил ее за руку, потянул к себе. Она вяло и жарко легла ему на плечо. Так же спокойно и деловито он ошарил ее ноги, бедра, охватил пояс обеими руками, точно опояской, и потянул ее лицо к себе, искал губы, все еще в синеве, припухшие и вздрагивающие от немого крика.

— Но-но, — опомнившись наконец, проговорила она и упруго разжала его руки, отбежала в сторону. Встала на порог, проговорила укоризненно: — Нельзя пускать тебя, Трошка, в город, нельзя. Чай, не одни мы в доме-то. Аль нравлюсь я тебе, что ли?

— Нравишься, — буркнул он.

Она засмеялась:

— Сказал бы раньше. Может, и ты бы мне понравился.

— Где уж тут. Есть у тебя хахаль.

Она уставилась на него:

— Это откуда тебе знамо, Трошка?

— Видел, да и все.

Она отступила, завороженно глядя на него. Не говоря ни слова, тихо закрыла за собой дверь. Он посидел еще немного, вспоминая эти теплые, точно солнцем нагретые ноги. Глотнул торопливо молока и закашлялся. Откашлявшись, дохлебал молоко и выскочил на крыльцо.

— Ты того, — сказал, встретив его у крыльца, Никон Евсеевич, — рот-то раздел уж широко, аль подавился?

— Суха каша была, вот, тае, и подавился, — ответил дерзко Трофим, но Никон Евсеевич вроде и не заметил дерзости, был занят своими думами. Он прошел в сарай, вынес ремни и еще одни вилы.

— Пойдем, — мотнул головой. — Лошадь запряжешь, а я пока смахну травы для телка.

Он шел впереди, а Трофим сзади, и бормотанье хозяина было похоже на густое жужжанье пчелиного роя на кусте малины или смородины. Проклинал себя он, ругал почему-то бывшего дьячка Евдокима, который в волости, поди-ка, и сейчас обивает пороги, натравливает на Никона начальника милиции за телку Федосьи, жаловался на жару, жаловался на жизнь.

— Два года назад как жилось благодатно! Черт придумал широкополосицу — все перевернулось, и душу вывернули наизнанку...