Фэнтон собрался было возразить, но Джайлс уже исчез за дверью.

Лидия, которая явно не доверяла рыжему пройдохе, по-прежнему сидела с поджатыми ногами, неотрывно глядя на Фэнтона. Но взгляд ее голубых глаз стал смешливым, а в голосе, когда она заговорила, послышалось радостное возбуждение.

– Я знала! – произнесла она. – О, в тот самый день, когда мы обвенчались – ровно три года, один месяц и четыре дня тому назад, – я все поняла!

– Что ты поняла, дорогая?

– Наклонитесь, я прошепчу вам на ухо. Нет, ближе, ближе…

Фэнтон поднял край парика и послушно склонился к ее губам. В этот миг Лидия сотворила то, отчего Фэнтон подпрыгнул. Впрочем, нужно признать, что шалость супруги доставила ему немало удовольствия.

– Это что еще за фокус? – воскликнул он, не в силах сдержать расползавшуюся по лицу широкую ухмылку. И, в шутку наставив на Лидию кинжал, грозно спросил: – Признайся, кто тебя научил?

– Так ведь ты и научил. – Лидия удивленно вздернула брови. – Я знаю еще сотню таких. – Вдруг ее взгляд стал напряженным, а голос серьезным. – Я скажу тебе кое-что, Ник. Скажу, потому что сегодня ты совсем другой. Накануне нашего венчания я… я говорила о тебе с отцом. Он ненавидел тебя всей душой. Знаешь, что я ему сказала?

– Лидия, ты бы лучше…

Но Лидия не слушала его. Гордо вскинув голову, она произнесла, наивно и торжественно:

– «Кроток, как служитель Господа, – сказала я, – и дерзок, как круглоголовый».

Повисла тишина.

Что-то темное взметнулось со дна трухлявого гроба и с чудовищной силой врезалось в крышку.

Худшего сценария для влюбленных вообразить было нельзя. Позвольте пояснить. В гражданской войне между роялистами и круглоголовыми, отгремевшей за три десятилетия до того, самыми ярыми сторонниками короля были отец и дед сэра Ника. Так уж вышло, что Фэнтон разделял политические взгляды своих тезок. А потому каждый раз, споря с Паркинсоном из Каюса, горячо поддерживавшим круглоголовых, он испытывал лютую ненависть к своему противнику.

– Ну что ты, я не заслуживаю столь лестных слов, – вежливо, даже чересчур вежливо заметил Фэнтон. – Но ты, верно, оговорилась. На деле ты имела в виду: «Дерзок, как роялист»?

В глазах Лидии промелькнул страх.

– О нет, нет, стой! – взмолилась она, закрывая лицо руками. – Господь всемогущий, прости меня! Еще одно слово – и мы снова все испортим!

– О чем ты, душа моя?

Лидия откинулась на подушки и приняла позу умирающей: вытянула руку, затем изнеможенно опустила на нее голову.

– Ник, – раздался ее сдавленный, еле слышный голос. – Почему ты пожелал взять меня в жены?

– Потому что я любил тебя.

– Выходит, я не ошиблась. Но в этом гадком доме, стоит мне лишь упомянуть имя, к которому мне с самой колыбели прививали любовь и восхищение, как ты поднимаешь меня на смех. Даже великий Оливер…

– Великий Оливер… – шепотом повторил Фэнтон. Левая рука с силой сжала кроватный столбик, правая – рукоятку кинжала. – Ты хочешь сказать «Кромвель»?

Последнее слово прозвучало как «Кроммель». Оно вылетело из его уст словно плевок, словно сгусток жесточайшей ненависти, какую только способен испытывать человек.

– Я родился, – заговорил сэр Ник, – в тот самый год, когда милые твоему сердцу круглоголовые обезглавили короля Карла Первого. Говорят, на дворе стоял январь. Утро было зябким и снежным, но они все равно соорудили эшафот едва ли не под окнами Банкетного дома. Наш король начал свой последний путь от Сент-Джеймсского дворца: пересек парк, прошел через Гольбейновы ворота в Уайтхолл, а оттуда направился к эшафоту, на котором и расстался с жизнью.

Сэр Ник – а может, и сам Фэнтон – издал глубокий скорбный вздох.

– Ни один человек еще не смотрел так храбро в глаза смерти. Ни один не был достоин называться королем в такой мере, как он. И не было среди королей мужа благороднее. Люди плевали в него, пускали табачный дым ему в глаза, а он словно ничего не замечал. – Сэр Ник молниеносно развернулся и всадил кинжал в столбик по самую рукоять. – Будь они прокляты – они и весь их поганый род!

Лидия резко выпрямилась и села. Халат, в который она завернулась, сполз с ее плеч. В глубине души она не желала спорить с мужем о политике, но этого, увы, было не избежать.

– В таверне «Гончая», – произнесла она, – ты хвастался, что сумеешь «приручить девчонку из круглоголовых». Поэтому ты на мне и женился?

– Вовсе нет.

– Но до меня дошла молва, Ник.

– Тело Христово, да верь чему хочешь!

– Что ж, ты так и не приручил ее. – Голос женщины дрогнул. – Твоя распутница Мэг сказала правду: мой дед был цареубийцей. Я была совсем ребенком, когда началась Реставрация, и на казнь меня не взяли. Поэтому я не видела, как его повесили и четвертовали, как бросили в костер его внутренности. Но я слышала, что он тоже храбро встретил смерть.