Ольгу неприятно поразило это нелепо-вызывающее поведение немецкого офицера, словно именно он чувствовал себя победителем; но вот они сблизились, и девушка увидела узкое, с раздвоенным подбородком, лицо, эти бледно-голубые, усталые и все же сияющие глаза.

— Сережа! — вскрикнула Ольга и радостно, и раскаянно, что сразу не признала Моторина. — Родной, родной! — твердила она, останавливаясь перед ним, заглядывая снизу в его глаза своими просиявшими глазами; а он замер в каком-то ледяном счастливом ужасе, точно не чаял ее увидеть живой.

— Ты?.. Ты?.. — наконец стал он повторять в каком-то беспамятстве, и тогда Ольга прижалась плечом к его плечу.

Так они простояли с минуту, и пленные, толкаясь, кидали на них хмурые взгляды исподлобья, видя счастливых людей и не понимая, как можно быть счастливыми сейчас, при их собственном нравственном и физическом страдании. А конвоир Моторина перетаптывался и явно не знал, что делать: то ли сурово прикрикнуть на офицера и продолжать путь, то ли дать сполна выговориться своему собрату-конвоиру в женском образе.

— Ну, как ты? Что с тобой? — спрашивала Ольга торопливо, предчувствуя скорое расставание.

— Все хорошо, Оля… Все будет хорошо, — отвечал Сергей. — Я пытался еще прежде, в мартеновском цехе, перейти к своим, да не удалось… Но теперь все образуется.

— Конечно, все образуется, выяснится, — закивала Ольга. — Главное, ты живой, невредимый!

— Ну, а как ты, Оля?

— У меня все хорошо, Сережа, — улыбнулась Ольга, но вдруг покраснела и уткнулась лицом в барашковый воротник.

— Да что с тобой?

— Вспомнила нашу последнюю встречу и подумала: жизнь все-таки сильнее смерти, она будет множиться и продолжаться наперекор всему.

Сергей взглянул на Ольгу. А она так и не могла оторвать пылающего лица от барашкового воротника.

— Пора! — прикрикнул конвоир. — Прощайтесь!

И они расстались с надеждой на новую встречу, с верой в одно хорошее.

Планы Алексея Жаркова расстроились. Именно сегодня, 31 июля, когда он собирался побывать на «Красном Октябре» при выпуске первой плавки, в Сталинград приезжал американский сенатор Гарви Меррик, чтобы лично ознакомиться с разрушенным городом и о своих впечатлениях доложить президенту. Но кроме этой цели, явно официальной, поездка сенатора, как сообщили из Москвы, преследовала и тайную цель, которая, видимо, заключалась в сборе точной информации о возможностях советских людей восстановить Сталинград собственными силами, без посторонней помощи.

В 16 часов, ровно за тридцать минут до прихода московского поезда, трофейный, с открытым верхом, «лимузин», управляемый Овсянкиным, уже стоял в ожидании заокеанского гостя вблизи руин вокзала, а сам Жарков прохаживался по расчищенной площадке вдоль рельсов, в то время как приехавшие с ним на других, тоже трофейных, машинах представители городской власти находились несколько в отдалении, около низкого деревянного забора, который точно бы стремился заслонить собой каменный хаос и, конечно, не мог.

Странно, но Алексей, прибывший встречать сенатора, вовсе не думал о нем сейчас. Он глаз не сводил с дальнего маневрового паровозика, подталкивающего на запасный путь товарные вагоны, откуда высовывались испуганные, любопытные молодые рожицы, — пожалуй, точно так же, как и пятнадцать лет назад, в пору строительства Тракторного завода.

— Товарищ Плисин! — позвал Жарков одного из секретарей обкома. — Распорядитесь новых добровольцев-пятнадцатитысячников направить на Тракторный. Позаботьтесь о их размещении в палаточном городке на площади Дзержинского. Насколько мне известно, там еще пустует немецкий штабной автобус.

— Нет, он уже занят, — тихо и, похоже, виновато доложил Плисин. — Вчера прибыли комсомольцы из Алма-Аты, и мы разместили их частью в автобусе, частью в фюзеляже транспортного самолета.

— А береговые блиндажи, те, что у бывшего штурмового мостика, — как они?

— Они тоже переполнены, Алексей Савельевич…

— Тогда сами ищите выход! — повысил голос Жарков. — Да, черт возьми, ищите и находите выход сейчас же, немедленно! Но чтобы все новички непременно были направлены на Тракторный. Надо ускорить ремонт всех подбитых танков.