— Верю, конечно.

А это, кажется, серьёзно. Или опять стебёт? Или что? Фиг разберёшь. Но голос такой интересный.

— А потом жизнь научила…

— И ты стал всем Кузькину мать показывать?

— Ага. Чудеса на виражах.

— По тому, как человек матерится, можно сказать о нём очень многое, кстати, — серьёзно, а ещё вроде немного задорно выдал незнакомец, — по меньшей мере, что он в данный момент чувствует. Черты характера кое-какие можно понять.

— Да ну! — Войнов поглубже уселся в кресло, гримасничая и округляя глаза своему отражению в погасшем экране монитора.

— Инфа сотка, Никит! — негромкий смех.

— Ну-ну… Давай про меня тогда. Прям щас. Без подготовки. Слабо?

— Да без базара. Уверен, что хочешь это услышать?

— Да блин! Давай жги!

— Жгу. Ладно. Окей, начнём с твоего первого «Бля-а-а!».

— Я весь внимание, о светоч истины!

— Это было так, м-м-м, вымученно и сокрушённо. Ну типа как, знаешь, ты заходишь в шайтан-магазин у дома. Ну такой, вшивенький, маленький, грязный. Там алкаши тусят по ночам. Он же круглосуточный. Ну и бухло им там отпускают. В обход закона. Представил, да?

— Ага. В красках. Прям Поленов. Ночной Поленов. Московский, мать его, дворик.

— Петров-Водкин, — засмеялись на том конце. — Но нет. Шагал ближе. Или нет, даже, э-э-э… Пиросмани! Во! Ну так вот. Забегаешь ты туда после работы. На улице душно. Ты пахал весь день. Босс тебя держал до последнего. Солнце село, а ты всё в позе зю стоишь — ему на ботинки дышишь. Боишься, но дышишь, куда деваться? И вот, наконец, после почётного пятого круга, объездив все близлежащие дворы в поисках, куда бы приткнуть свою тачку, ты находишь местечко через два двора от своего. И выползаешь в удушающий московский вечер. Уже, скажем, ночь. Ночевечер.

— Вечероночь.

— Без разницы. Потный, как скотина. Рубашка прилипла к спине.

— А чё кондишн, нэ?

— Нещитово. Когда ты был нищим задротом сразу после института, бабло тебе карманы не рвало. С первой нормальной зарплаты — с нескольких зарплат, окей — ты берёшь тачку: паршивенькую, в кредит. Понятно, что голую. В базовой. Какой кондишн, Ни-ки-та?! — произнёс голос так, что Войнов и правда невольно засмеялся. Позволил себе, потому что это «Ни-ки-та» звучит вроде: «Сынок, одумайся! Какой же ты у меня долбоёб, а?». — Тебе за неё выплачивать десять лет! Кондишн ему, бля! Харя треснет! А ты ещё с одним хреном накануне потёрся бамперами. А КАСКО ты не взял ваще, ай-яй! Нахрена тебе КАСКО, долбоёб? До-орого!

— Складно поёшь, — снисходительно одобрил Войнов.

— А то! Долго ли умеючи? Ну и вот, не мешай мне идти светлой дорогой — к самой, ткскзть, сути. Ты захлопываешь свою колымагу и тащишься мокрый, злой и уставший домой. В свой засратый, воняющий мусоропроводом подъезд, где каждая вторая квартира сдаётся хрен знает кому, а в соседней с тобой квартире с утра до ночи — ширк-ширк! бамц-бамц! — толпы всё время разных то ли таджиков, то ли узбеков, хер поймешь, мотаются туда-сюда. И жрать у тебя дома нечего. И смотреть нечего. И игрушки задолбали. Да всё задолбало! Жизнь мимо проходит! Это что, жизнь? А птица-молодость? И вообще это всё — где?.. Ты тащишься мимо шайтан-магазина и думаешь: за пивком, что ли, забежать? За холодненьким каким-нить пивком. Ледяным прям. Из холодильничка. Чтобы все печали, как в песенке, развело-развеяло, как рукой сняло. Пивка, в общем, хочется капец как. Заходишь, покупаешь. Берешь из морозилки. А оно — оп-па! Тёплое! Не холодное нихрена! Только поставили. И ты такой: «Бля-а-а!» Сокрушённо. Сечёшь? Твой мир рухнул. Прочувствуй этот момент, Ни-ки-та. Ну!

— Я уже прослезился, слушай, — выдохнул Войнов. — Вся моя жизнь в миниатюре.

— Ну вот. А ты не верил.

— Я сомневался.

— Стопэ. Давай всё же закончим со вторым твоим… хм… словесным экзерсисом.

— Сеанс психоанализа номер два.

— Что-то вроде того. Не перебивай, пожалуйста. Итак, что-то там про рот. Это было устало. Знаешь, очень устало. Я бы сказал — обречённо. Это, как… ну… представим, что тебе светит вышка, но ты вдруг понимаешь, что капец как боишься, не хочешь туда раньше времени. Ну вот страшно до жопы стало. И дело даже не в том, что ты чертей боишься. А страшненько подыхать — физически. Мандраж, понимаешь? Но преступления твои не предполагают другого наказания. Убийства, расчленёнка — вот это вот всё. Дополни сам, если что, ладно? Я вот тут не спец совершенно. И говорят тебе: так, мол, и так, Вася, оу, то есть Джон, у нас же только пожизненное. Джон, мы твою жопу двадцатого поджарим, ясненько? Без всяких уже там обжалований и апелляций. Финита ля комедия. Баста. Двадцатого, и точка. Ты даже в Бога поверил, прикинь? Но толку? Не помогло ж. И ты такой: «Ёбаный же в рот». Обречённо, понимаешь? Со всей высоты твоей обречённости. Тебе терять нечего. Не каждому понравится, когда его в рот… и вообще… даже когда изрекают подобное, возвышенное — не каждому зайдёт, ага. Но тебе терять нечего. Такие пироги.

— Понял. Прочувствовал весь ужас момента.

— Рад, что тебе зашло. Честно. Я старался. А теперь можешь идти дальше работать… И звони своему Андрею Юрьевичу. Теперь по правильному номеру, лады? И взгрей его хорошенько.

— Хах! Думаешь, это так просто? Ты же про меня уже всё вычислил.

— Ну не всё. Я не задаюсь. Я скромный. Так — кое-что. Местами.

— И местами у меня?..

— Местами у тебя жопа, Никит. Режим: Халк — крушить!

— Ломать…

— Ломать: работку свою заебавшую, жизнь, ну и так — по мелочи. Но кто тебя спрашивает, верно?

— А вот это совсем безнадёгой попахивает.

— Да нет… С каждым бывает. Пройдёт. Зуб даю. Всё течёт, всё изменяется. И это тоже пройдёт.

— Соломон?

— Гераклит, ну.

— Облом…

— Придёшь домой — возьми пивка холодного. Включи какую-нить хрень несусветную. Малахова. В записи, если поздно будешь. Не, лучше «Давай поженимся». Отличное приворотное. Рвотное, я хотел сказать. Запивать пивом. Неделю подряд по вечерам. А потом баиньки. Через неделю пройдёт.

— Да ладно?