Пока суд да дело, пока обед готовился, Войнов ушёл в бывшую свою комнату. Лёг на кровать, скрестив ноги. Нахлынуло вдруг что-то сопливо-ностальгическое. Он всё ещё мог сказать, где какие когда-то висели постеры. Вон там, над дверью, был с Меркьюри в желтой куртке с Уэмбли — Войнов долго его не снимал, даже когда переключился на то, что потяжелее; над кроватью потом висели Ганзы и Цепеллины; одно время на противоположной кровати стене занимали почётное место Металлика и Айрон Мэйден, но они быстро приелись, и Войнов повесил вместо них полуголого безумного Игги и рядом — не менее безумного Оззи. И ещё там же — плакат с чуваками из Трэйнспоттинга. Ах да — справа (достаточно долго) висела самая известная, набившая всем оскомину (и Войнову тоже) фотография Джима Моррисона, та, что с раскинутыми в стороны руками. Чего только не происходило в этой комнате! Порой он её ненавидел! Холодную, выходящую окном во двор, на круглые сутки лишённую солнца сторону. Сколько всего он здесь передумал. Сколько всего осознал. О скольком пожалел. И сколько всего не сбылось…

Первый раз в этой комнате он поцеловался с парнем. Тот не очень Войнову нравился, и познакомились они случайно, как-то тоже, кстати, летом. Он был щуплый и рыжий, его первый парень. Максим. На год старше, но взрослее Войнова он совсем не выглядел. Здесь, в этой комнате (слава богу, не на этой кровати!), они занимались сексом, ещё неумеючи — просто было слишком много желания и потребности в его удовлетворении. За лето кое-чему научились — не прошло даром.

Войнов поднялся и подошёл к окну. Клён бился под подоконником, большой и зелёный, по дорожке через двор шла какая-то тётка с пакетом. В кухонном окне в доме напротив висел всё тот же пузатый красный абажур, что Войнов помнил хренову тучу лет. Ничего не поменялось. И всё поменялось безвозвратно.

Он отошёл от окна и полез в шкаф. С одной из верхних полок достал тяжёлый коричневый альбом с фотографиями. Ну да, ну да, вот теперь-то точно — достаточно сопливо, чтобы можно было снять женское «мыло», ага. Несколько страниц перелистнул — там были фотографии дедушек, бабушек, потом его — детские. На одной только остановился, где его двоюродный брат с отцом, стало быть, с войновским дядей. Дяде Аркадию тогда было лет примерно столько же, сколько Войнову, ну, может, года на три-четыре больше, чем Войнову сейчас, а он выглядел даже немного по-хипстерски: светлая бородка, зачёсанные назад светлые волосы, мягкая, какая-то ужасно хрупкая улыбка, лёгкая ветровка. На самом деле хипстерского в дядьке ничего не было — он просто был походником. У него на плечах сидел вихрастый мальчишка лет четырёх, жмурящийся от солнца или от света, двоюродный брат Войнова, Женька. У Войнова с Женькой было четырнадцать лет разницы — в пользу Женьки, конечно. И между ними всегда была пропасть. Когда Женька вымахал взрослым, Войнов ещё человеком не стал. Общались они очень мало, эпизодически. Дядя Аркадий умер, как теперь говорят, молодым. Инфаркт. В пятьдесят с чем-то. Потом Женька похоронил мать с Альцгеймером. И сам откинулся в сорок четыре. Бухал много. Так странно… Вот на фотке они вместе, отец и сын, где-то в походе. И вроде вся жизнь впереди. Но что там будет — никому не известно. А по дяди Аркашиным глазам Войнов, казалось, видел, будто тот о чём-то догадывался: и о тяжёлой жизни в девяностых, о проблемах с работой, и о бездарных халтурках — лишь бы только в семью что-нибудь принести, и о том, что с сыном они когда-нибудь так отдалятся, что станут совершенно чужими, и о том, что скончается он безвременно рано, а Женька уйдёт, даже, как говорится, жизнь не пройдя до середины… Теперь всё, что осталось, — фотография. И у Войнова ведь тоже никого не осталось. Кроме матери — никого.

Он почувствовал в кармане вибрацию — так и не включил звук после ночи. На экране расцвело «Саня». Господи! Он чуть не выронил из рук мобильник грёбаный!

— Саня! Санечка! Пропащая моя душа! Как ты, маленький? Славный мой… Как хорошо, что ты позвонил! Как я по тебе соскучился, миленький… — Войнов тараторил, будто боялся не успеть, будто боялся, что Саша снова исчезнет; повиснет, разрастётся темнота в трубке — и всё будет кончено. Сашенька…

— Ну что ты, Никита… — Он там улыбался. Точно. Во весь рот улыбался. Войнов понимал на сто сорок шесть.

— Хороший мой… Ты поправился?

— Думаю, да. Всё нормально уже. А ты как? Что делаешь? Я тоже ужасно соскучился. Ни по кому так не скучал никогда.

— Правда-правда?

— Угу. Самому страшно.

— А мне уже не страшно, знаешь? Только очень хочется быть с тобой. Слышать тебя. Хотя бы…

— Что ты делаешь?

— Я у мамы. Заехал. Надо было кое-что тут сделать. Помочь кое с чем. Скоро поеду домой. А сейчас я фотки рассматриваю. Сентиментальный стал дед, на исходе лет, — крякнул Войнов.

— Ой, не смеши. Никит! — прыснул Саша. — Дед! Которому сто лет…

— Ты больше не будешь пропадать так надолго? Я уж чего только себе не надумал.

Саша почему-то не сразу ответил:

— Я не могу обещать, понимаешь?

— Ладно, — засуетился Войнов. — Я не хочу на тебя давить. Просто хочу, чтобы у тебя всё было хорошо.

— Это сложно, Никит. Всё непросто… Я… Я…

— Всё, не надо об этом. Давай о другом, — прервал Сашу Войнов.

— Что за фотки ты смотришь? — спросил Саша.

— Разные. Сейчас семейные. Тут мой дядька и брат двоюродный. Обоих уже нет в живых, а фотка классная вышла.

Они помолчали немного.

— А ещё какие есть?

— Всякие. Мои, мамины, школьных немного, институтских. А потом я перестал распечатывать. Разленился. Всё на харде хранится.

— Да кто сейчас что распечатывает? — согласился Саша.

— Ну не знаю, — протянул Войнов. — Цифровые хранилища, думаешь, вечные?

— Бумага горит. Она совсем ненадёжна.

— Не потеряется только то, что навсегда осталось в голове, в памяти.

— Это точно, Никита. Что ты сейчас смотришь?

— Да выпускной свой. Ужасные вообще фотки. Костюм этот дурацкий.

— Синий?

— Ага. Синий.

— Хотел бы я знать, каким ты был тогда, — сказал Саша.

Тогда, в семнадцать, Войнов себе ужасно не нравился. Он не был красивым, но и некрасивым тоже бы себя не назвал. Он просто воспринимал себя как очень странного, нелюдимого, неудачливого парня. Казалось, что всем видна его инаковость, но окружающие скрывают, что знают о нём, а ему приходится делать вид, что всё в порядке, нигде не жмёт, всё нормально. Он тогда ещё совсем не был уверен в своём теле и во внешности в целом. Его раздражали розовые яркие щёки, вспыхивающие каждый раз, как он волновался или чего-то стеснялся. Теперь он носил бороду и этого не было видно, да и характер у Войнова закалился. Он только изредка чувствовал, как лицу становится жарко, к щекам приливает. А раньше от всего загорался, стеснялся этого жутко.