Шрифт:
Вот этот самый боярин к Илье и подошел:
– Ты Илья Заболоцкий? Алексея боярина сын?
– Я, боярин.
Нравится тебе Раенский, не нравится, а вежливым быть лучше. Целее будешь.
– Вот и ладно. Передай отцу, я к нему завтра с утра в гости буду.
– Боярин?
– Говорить будем.
– А про что, боярин?
– А то не твоего ума дело. Молод еще.
Развернулся да и пошел восвояси. Илья едва не плюнул в досаде.
Ну не сволочь? Молод, глуп…
А ты старым родился и мудрым? Да? И с бородой, наверное. За нее и вытягивали.
Тьфу!
– Теодор, мин жель, предлагаю сегодня прогуляться к веселым девочкам. Там, говорят, пополнение.
Руди ожидал веселого согласия, но Фёдор только головой покачал:
– Не знаю. Не хочется что-то.
– Теодор, я тебя не узнаю!
Фёдор и сам себя не узнавал. Но не хотелось.
Вот в храм каждое воскресенье он ходил обязательно. А к девочкам… нет, не хотелось. Не те они.
Не такие.
А вот Устинья… волосы у нее словно медь старая, глаза серые, глубокие и ясные, кожа тонкая, светлая, почти прозрачная. И вся Устя такая… словно рассвет.
– Не хочу, Руди. Поехали на реку? Посидим, как в детстве…
Руди расплылся в широкой улыбке:
– Теодор, ты помнишь? Поедем, конечно!
Михайла подвернулся сразу же, за дверью. Ему Руди и выдал указания.
Приготовить все для посиделок на берегу. Вина взять, покушать чего, для сугрева что понадобится… может, полость медвежью, может, еще чего.
Михайла поклонился – и принялся за дело.
Поздней ночью мужчины сидели на берегу реки Ладоги, там, где она делала крутой поворот. Рыбаки то место не любили, омуты да и коряги, зацепится крючок – не вытащить. Только попрощаться. Про сеть уж и говорить не стоит [36] .
36
Примечание по реке Ладоге: автор в курсе, что в Ладожское озеро впадают Свирь, Вуокса, Волхов, Сясь, Назия, Морье. Вытекает Нева. Но в нашем чуточку альтернативном мире из Ладожского озера и вытекает река Ладога, на ней и стоит столица.
Фёдор о рыбе не думал. Просто сидел, потягивал из кубка горячее вино с пряностями, смотрел на небо, на реку…
Не гневался, не думал ни о чем. Пребывал в расслабленном состоянии, таком редком, таком беспечальном… Устя? Да, ему хочется к ней. И чтобы она обняла и по волосам погладила, и… просто это – его. Его река, его светлое течение. Его Устинья…
Смотрел на воду и Михайла.
Мысли его были похожи на темный глубокий омут.
О чем он жалел – нет у него надежного подручного. Абы кого о таком не попросишь, а как хорошо было бы! Выстрелил бы кто из арбалета сейчас в Фёдора или из пищали там… да хоть из рогатки! Тут главное что?
Чтобы Михайла героически царевича собой закрыл и, может, даже рану при этом получил. Не слишком серьезную, но жутковатую. А то подвиг его с ядом уже забываться начал.
Но кому такое доверишь?
Разве помечтать…
Михайла смотрел туда, где сам бы разместил стрелка. Да, вот оттуда… кажется ему? Или что-то задвигалось в темноте?
Может, сиди он у огня, и не заметил бы ничего. Глаз человеческий так устроен, к свету привыкает мгновенно, к темноте долго и видит в темноте потом хуже. Но если уж привык…
Что-то шевельнулось.
Двинулось.
И Михайла кинулся вперед, сбил Фёдора под обрыв, сам улетел вместе с ним, чудом оба в реку не свалились…
Грохнул выстрел пищальный. Не рядом, вдалеке…
Закричала почти человеческим криком раненая лошадь.
Эхом отозвался Руди. Таким… неприлично-бранным эхом.
Фёдор дернулся, но Михайла его не пустил:
– А ну, лежи!
Царевич так опешил, что даже и не огрызнулся. А Михайла приподнялся на локтях:
– Огонь затушите, недоумки! А ты лежи!
Тут Фёдор уже и опомнился:
– Ты как со мной разговариваешь, шпынь?!
– Думаешь, в тебе надо с почтением дырок понаделать? – Михайла не церемонился. И был даже возмущен. Это ж…
Это какая наглость?!
Он только-только себе хорошее местечко нашел, только уцепился, принялся наверх пробиваться – и его хотят всего лишить?! Да Михайла сейчас бы любого убийцу сам на части порвал! Голыми руками!
Тут уж и до Фёдора дошло.
– Это ж…
– В тебя стреляли. А как огонь затушат, так мы и вылезти сможем, видно нас не будет.
– Прости.
Михайла чуть в речку второй раз не рухнул.
От царевича?
Да такое?
А и ладно…
– Ты, царевич, живи им всем назло. А я уж тебе послужу. Коли не дал ты меня по ложному навету запороть…
Конечно, все было не так. И даже не лежало рядом. Но Фёдор тут же поверил, что Михайла ему благодарен по гроб жизни. И служить будет вернее пса. А почему нет?
– Служи верно. А за мной награда не задержится.
С обрыва высунулась голова Руди:
– Мин жель, можно вылезать. Костер потушен.