Шрифт:
Фёдор наслаждался.
Каждой минутой мучений несчастной, каждым криком, каждым стоном наслаждался.
Определенно, что-то с ним не так.
– Ах ты дрянь такая-сякая! Замуж тебе?! Да я тебя…
Крик разносился по всему терему.
Устинья вылетела из светлицы, словно ошпаренная кошка. Что случилось-то? Почему ее батюшка так кричит?
Бабушка еще уехать не успела, а он…
– Батюшка?
Ее отец стоял посреди горницы, а у боярских ног скорчилась одна из холопок. Настасья.
И кажется…
Отец ее до отъезда привечал. И сейчас к себе позвал… зачем?
Устя даже разозлилась на себя. Вот вопрос-то, учитывая, что на девке сарафан порван и на щеке след от боярской пятерни пропечатался.
– Пошла вон! – рявкнул боярин дочери. – А ты… я сейчас тебя…
И выглядел он так… Устя точно поняла: сейчас отдаст приказ, и бросят несчастную холопку под плети. А за что?! Что она такого сделала-то?
Рассуждать было некогда.
– Батюшка, не вели меня казнить, вели слово молвить, пока насмелилась.
Устя кинулась перед ним на колени, оттесняя в сторону опешившую девку.
Боярин так ошалел, что даже не ударил родимое детище. Смотрел круглыми глазами, ровно филин, только что не ухал изумленно.
– Батюшка, виновата я перед тобой. И хотела б рассказать раньше, да не насмелилась, – продолжала Устя. А сама пихнула ногой Настасью. Мол, брысь отсюда, дура! Настолько дурой та не была и принялась шустренько отползать к дверям. А Устя уцепилась за ноги отца. – Прости меня, пожалуйста…
И слезы градом покатились…
Боярин так опешил, что сразу и не сообразил, что сказать. А потом уж и поздно было, только дверь качнулась. Петли смазаны хорошо, не скрипнули, а хлопать ею Настя не стала. Жить хотелось…
– Да что случилось-то, Устинья?
– Батюшка… прости меня, родненький…
Боярин начал снова наливаться гневом, растерянность закончилась, и Устя поспешно выдала то, что смогла придумать:
– Батюшка, не нарочно я…
– Да что ж ты такого сделала, дурища?
– Батюшка, я… не бабского это ума дело, понимаю. Виноватая я со всех сторон…
– Да что ты такого натворила?! – окончательно вышел из себя боярин.
– Тятенька, я языки сама учить взялась. Хотела вас просить, чтобы мне учителя наняли, да не насмелилась… сама пыталась. А тут крик… Аксинья тебе вперед меня рассказать хотела, подумала я, что ты на меня прогневался!
Боярин только головой покачал.
Какие ж бабы дуры!
– Какие языки ты сама выучила?
– Латский да франконский. – Устя даже не покраснела. Хотя знала и другие, но эти самые ходовые. И простые, кстати, тоже. Джерманский, лембергский куда как сложнее.
– Ну, скажи что-нибудь по-франконски.
Устя кивнула.
– Ком алле-ву? [34]
Спросив у дочери то, что сам помнил, боярин задумался.
С одной стороны, не бабское это дело – учение. Понятно, читать – писать – считать. Это уметь и знать надобно. Но что-то большее – к чему? Бабье дело семьей заниматься.
С другой стороны… а что с другой стороны? Ему-то что с того? Вот замуж выйдет, пусть муж с ее придурью и разбирается.
– И ради этого ты так бежала и орала?
34
Искаженное французское comment allez-vous.
Устя потупилась.
Ну не скажешь ведь: бежала, чтобы не дать тебе глупость сделать, орала, потому что ты, батюшка, орал, другого способа до тебя достучаться и не было.
Боярин кивнул:
– Дура как есть. Хорошо, иди да Настасью сюда кликни.
Усте это не понравилось. Она тут на весь терем себя дурой выставляет, чтобы Настьку все-таки запороли? Вот еще не хватало!
– Батюшка, знаю, что не в свое дело я лезу…
– Вот именно.
– Я у маменьки попросила Настасью себе в прислуги. Маменька и отдала.
– Вот как?
– Ее вина – мой ответ.
Теперь задумался боярин.
А что он скажет? Я твою девку на спину завалить хотел, а она отказываться начала? Я и осерчал? Как-то такое дочерям незамужним и не говорят.
– В чем она провинилась, батюшка?
– Эм-м-м… дура как есть. Приказал ей одежду мою починить, так она орать начала.
– И правда дура, батюшка. Давай я твою одежду и починю, и выстираю, и почищу. Чего ты эту дуру позвал, я б все лучше сделала, – согласилась Устинья.