Любава Никодимовна в задумчивости зарукавье повертела, на игру камней драгоценных полюбовалась.

– Хотела я на свои вопросы ответ получить. А получила только больше вопросов.

Устинья вновь промолчала. Ее ж не спрашивали, а чего там и кто хотел - не ее печаль.

– Значит, воевать со мной не будешь. И Федю от меня не оторвешь. Что ж. Хорошо. Услышала я тебя. Иди, Устинья Алексеевна.

Устя поклонилась, да и пошла. А чего ей стоять? Скоро уж и служба закончится...

Показалось ей - или что-то металлическое за спиной зазвенело, по полу покатилось?

Показалось...

***

Не успела Устинья уйти, как к царице Варвара сунулась.

– Водички, матушка царица?

Воду царица выпила в три глотка. А кубок что есть сил о пол шваркнула. Зазвенел, покатился, даже сплющился чуточку.

– Стерва!!!

– Государыня?

– Ох и девку себе Фёдор отыскал! НапАсть на мою голову! Вот что, Варька, позови Платошу вечером. Думать с ним будем. Поняла?

– Да, государыня.

– А как поняла - пошла отсюда!

Варвара из комнаты вылетела опрометью. А царица руки стиснула.

Хорошо это или плохо - умная жена у Фёдора? Кто ж знает...

Фёдору, может, и хорошо будет. А ей - точно плохо.

Надо, надо с этим что-то делать. Вот и поговорит она о том с Платошей.

***

Всю дорогу до дома боярыня молчала. Уже потом Устинью к себе позвала. Не хотела, чтобы Аксинья и Дарёна слышали. Ни к чему им такое...

– Устя, что от тебя государыня хотела?

– Того же, матушка, что и боярин Раенский от батюшки. Приглядеться, примериться.

– Ох, Устенька.

И такой потерянный вид был у боярыни.

– Маменька, ты ведь не хочешь, чтобы я во дворец шла? Замуж за царевича выходила. Верно?

Боярыня только вздохнула.

– Не хочу, Устенька. Не при батюшке твоем будь сказано, не хочу.

– Почему, маменька?

– Не первый это отбор на моей памяти. Помню я, как невесту для царевича Бориса выбирали.

– Маменька, так давно уж было...

– Давно, да не забылось. Я тогда уж и замужем была, и непраздна, а вот сестра моя младшая на отбор пошла. Правда, не ее выбрали, ее подругу.

Боярыня замолчала. Смотрела в стену, а видела там не роспись с цветами и птицами, а что-то горькое, тоскливое...

– Маменька?
– осторожно подтолкнула Устя.

– Яд царевичевой избраннице подсыпали. Чудо спасло... сестра моя младшая там оказалась. Да яд ненароком и отведала. Спасти не успели, - глухо вымолвила боярыня.
– Дружили они, вот и угостились девушки фруктами заморскими, диковинными. Сестричка первая съела, да и упала...

– Матушка, - Устя плюнула на все, да и обняла боярыню покрепче, прижимаясь к матери, прогоняя своим теплом стылый призрак былой горести. Разгоняя тоску, отводя боль.
– Не бойся за меня. Не хочу я невестой царевичевой быть, все сделаю, чтобы не случиться тому.

– Страшно мне за тебя, Устенька. Очень страшно.

– И мне тоже страшно, маменька. Не хотела я этого, Бог видит. Но коли случилось, так до конца пойду.

– К власти?

– К счастью. Не нужна мне власть, мне любимый человек надобен.

– Это не царевич Фёдор?

– Нет, маменька.

Боярыня кое-как дух перевела, и Устя еще раз обняла ее.

– Маменька, я справлюсь.

В этот раз я справлюсь.

***

– Платоша, Федя плохой выбор сделал.

– Очень плохой? Мне боярышня понравилась.

– Мне она тоже понравилась. Но не как жена для моего сына. Слишком она умная. Слишком...

– Так оно б и неплохо?

Платону Раенскому любовь разум не застила, он цену Фёдору примерно представлял.

– Плохо. Она себе на уме, как Феденька на ней женится, мы с ней наплачемся...

Платон так не думал, но понимал, что с Любавой лучше не спорить. Баба же! Как упрется, так и не своротишь!

– Хорошо, сестрица. Чего ты хочешь?

– Клин клином вышибают, Платоша. Слушай, что сделать надобно...

***

Лебединое, дорогущее перо, медленно скользит по бумаге. Вычерчивает ровные, одна к одной буковки.

... девицу, что царевичу Федору понравилась, зовут Устинья Заболоцкая, дочь же она боярина Алексея Заболоцкого. Мне она тако же всем показалась.

Глядишь, на Красную Горку молодых и оженят.

На отбор и кого другого пригласят, но это для вида так, выбор-от уже сделан и царевичем и царицей...