Шрифт:
Ах ты ж мразь такая!
Что ж ты с моей сестрой-то делаешь?! Ненавижу, Жива-Матушка, как же я его НЕНАВИЖУ!!! До крика, до безумия, до черной волны, которая застилает разум, стоит только ту последнюю ночь вспомнить - и вой к небу рвется, ровно волчий.
Не спущуууууу!
Не прощууууу!
И за сестру - тоже спрошу!
– Как Михайла на подворье к нам попадает - знаешь?
– Нет, боярышня.
– Настя... вот что. Три рубля хочешь? На обзаведение?
– Хочу, боярышня.
– Узнай, как он на подворье попадает. Попроси Егора своего поглядеть за Аксиньей, и сама постарайся. А за мной не пропадет.
– Я вам и так отслужу, боярышня. Вы нам с Егором жизнь спасли.
Устя коснулась руки холопки.
– За то, что я сделала, Настасья, ты со мной полностью расплатилась. Я тебе должна.
– Поговорю я с Егором. Они уж дней шесть не виделись, со дня на день должны.
– Хотела бы я их застать. Раньше, чем батюшка...
Настасья задумалась.
– Не знаю, боярышня. Я с Егором поговорю, а дальше - только молиться и останется.
Устя кивнула. Можно и помолиться. Но Михайла...
Аксинья...
Да что ж она, дурочка, не думает ни о чем?! Он же... она же...
Матушка-Жива, да что ж это делается-то?!
***
– Боренька, нельзя нам сегодня. Разве что рядом полежим...
– Маринушка моя. Мне с тобой всегда радостно, русалочка моя.
Царица Марина опустилась на кровать.
– Хоть побыть рядышком.
Борис тоже вытянулся на кровати, притянул супругу к себе.
– Ребеночка от тебя хочу, Маринушка. А лучше двоих или троих.
– Я ведь говорила, Боренька, не лгала тебе изначально. Я у матушки одна получилась. В роду нашем бабы поздно созревают, поздно рожают, но и старятся тоже поздно. Рожу я тебе еще... подожди чуточку.
– Буду ждать, сколько скажешь. Только сына мне подари. Или дочку, с такими же глазищами, как у тебя.
– Подарю, Боренька. Бог даст, и двоих подарю, и троих. Может, и мне на богомолье съездить? Ты поедешь в один монастырь, ну и я тут, рядышком?
– Расставаться с тобой не хочу. Даже на день, даже на час. Уж сколько лет вместе, а я без тебя сам не свой делаюсь.
Царица приподнялась на постели скользнула губами по губам...
– Я на пару дней, Боренька. Помолюсь, да и вернусь. Пожалуйста!
– Ну коли просишь...
– Отпустишь?
– Ждать буду.
– Любый мой....
Губы скользили по мужскому телу.
– Нельзя ведь. Грех это...
– Отмолю.
И губы скользнули еще ниже, вызывая довольный мужской вздох.
Ладно уж... семь грехов - один храм. И то... отмолим!
***
– Велигнев, я не просто так к тебе пришла. Разговор у меня есть.
– Слушаю, Агафья. Или тебя иным именем назвать?
– Называй Агафьей. Привыкла я, среди людей живу. Это ты в чащу ушел...
– Разве ж от тебя уйдешь? Ты и под землей разыщешь, коли надобно.
– А не было б надобности, я б сюда и не полезла. Ты меня послушай, Велигнев. Я не просто так пришла, я с другими поговорила. Пятьдесят лет назад в Россе было сто двадцать две священные рощи. Тридцать лет тому - восемьдесят шесть. Сейчас - сорок две. Не страшно тебе? Богиня ответ дала. За эти годы к ней пятьсот двенадцать душ ушло. Не простых, а НАШИХ. А всего-то нас хорошо, если тысяча наберется. И эти пятьсот смертей - они не от возраста, не от болезни. Это те, кого огнем и мечом извели, ядом и коварством.
– Агафья... всерьез ли ты?
– Смеяться будешь, я тоже не замечала. Как в тумане жила. Внучка у меня в силу вошла, я ее обучать начала, а она спрашивать. А как ответы я нашла, так и сама задумалась. Что происходит, Велигнев? Тебе многое ведомо, кто это может быть?
Обманчиво скромная пара.
Старушка в простом тулупчике и платке - и старик в одной телогрейке поверх холщовой рубахи, в портах полотняных, в лаптях. Даже без шапки, седые волосы в разные стороны торчат. Никакой в нем благостности, никакого величия.
Пока в глаза не поглядишь - и не поймешь, с кем столкнулся.
А как посмотришь...
Глаза у Велигнева голубые.
Ясные-ясные. Словно безоблачное летнее небо. Чистые и спокойные.
Только вот Агафья точно знала, не просто так его Велигневом прозвали. Вот и сейчас... голубые глаза начинали медленно темнеть. От зрачка - и все дальше, дальше, словно тучи на небо сходились.
– Не знаю я. Не думал. А ведь права твоя внучка. И еще кое-что случилось недавно, ровно мир дрогнул...