Я изучала его рот, пока он говорил; то, как он формулирует слова. Изгиб его острой, точеной челюсти.

— А, что ещё?

— Что ещё у тебя на уме?

— Ааа, — я позволяю своему взгляду скользнуть вниз по его груди, отмечая его широкую фигуру, обтягивающую черную рубашку, которая была на нём вместе с потертыми джинсами. Хлопковая ткань облегала его бицепсы и плечи, как вторая кожа, но была более свободной на животе. У него было шесть кубиков? Держу пари, у него было шесть кубиков. — Я бы всё отдала, чтобы увидеть тебя без рубашки.

Джаспер звонко рассмеялся. Смех был хриплым, как будто он редко это делал.

Грустно. Может, мне его обнять?

Задумавшись над этим вопросом, я не поняла, что он делает, пока не стало слишком поздно.

Джаспер завел руку за голову, сжимая в кулаке рубашку. Фшух.

Рубашка исчезла.

— Святые. Мать его. Кубики, — у меня отпала челюсть. — Шесть. Определенно шесть.

— Восемь, — поправил он. — Посчитай ещё раз.

— Вау.

Я протянула руку, чтобы погладить мышцы, просто чтобы убедиться, что они настоящие. И они напряглись под кончиками моих пальцев.

— Щекотно.

— Ты боишься щекотки? Оооо. Это очаровательно.

Он нахмурился.

— Думаю, мне больше понравилось, когда ты называла меня сварливым и задумчивым

— Ой, ой! — Женщина, идущая позади нас, окликнула нас. — Милая, если ты не собираешься тащить этого мужчину в свой номер, пожалуйста, отправь его в мой. Планета Голливуд. Номер 1132.

Мои щеки вспыхнули.

Джаспер был лучшим другом Фостера. Я не могла притащить его в свой номер, верно? Верно. Это могло бы вызвать неловкость. Но мне очень хотелось, чтобы он также сбросил эти джинсы. Как выглядели его ноги? Были ли его бедра такими же объемными, какими кажутся? Были ли они усыпаны теми же темными волосами, которые тянулись от его пупка до пояса джинсов? И как далеко тянулась эта дорожка?

— Элоиза.

Мой взгляд метнулся к его лицу.

— Мне нравится, как ты произносишь мое имя.

— Ты краснеешь.

Голос Джаспера упал до едва слышного шепота. В его взгляде промелькнуло что-то еще, может быть, дразнящее, может быть, флиртующее, но это произошло слишком быстро, чтобы мой заторможенный мозг успел уловить.

— Я пьяна, — пролепетала я.

— Я тоже.

— Не может быть, — мой рот приоткрылся. — Правда?

— Да.

Он наклонился ближе, его глаза, слегка расфокусированные, переместились на мои губы.

— Эээм, ты собираешься меня поцеловать?

Джаспер хмыкнул.

— Думаю об этом.

Впервые за сегодняшний день я потеряла дар речи.

Он наклонился ко мне.

Я подняла подбородок.

Но затем воздух наполнился бульканьем, и рядом с нами тихий водоем превратился в струи лунного света.

Люди вокруг нас хлынули вперед, прижимая нас к бетонному барьеру и нарушая момент.

Облом. Я вздохнула, поворачиваясь, чтобы посмотреть шоу.

Джаспер надел рубашку и тоже наклонился вперед, наши плечи соприкоснулись, когда музыка заполнила воздух.

На этот раз песня была другой — интенсивная симфония с быстрым темпом и тяжелым барабанным боем. Музыка, свет и движения были синхронизированы безупречно.

— Это идеально, — пробормотала я. — Как ты думаешь, сколько попыток им потребовалось, чтобы добиться такого совершенства?

— Я не знаю.

Я прислонилась к его руке, моя голова коснулась его плеча. Он не отодвинулся и не оттолкнул меня, поэтому я не сдвинулась с места.

— Думаю, идеальность переоценивают.

— Согласен.

— Когда я была ребенком, я очень злилась, когда что-то было неидеально. Например, если я рисовала картинку и ошибалась, я не могла просто стереть ошибку или жить с ней. Мне приходилось брать новый лист бумаги и начинать всё сначала.

Вокруг меня лежали кипы скомканной бумаги, а по лицу текли слезы, потому что я не могла сделать правильный рисунок.

— Я не знаю, что произошло, и почему я это сделала, — сказала я. — Однажды я пыталась нарисовать папе открытку ко дню рождения. Он любит лошадей, и когда я спросила его, что он хочет получить в подарок на день рождения, он сказал, чтобы я нарисовала ему лошадь. Ты когда-нибудь пытался нарисовать лошадь?