— Город как преобразился! Не узнать! Клево! Очень красиво и современно. Есть интересные места, — включается профессиональная чуйка, вращаю головой на все триста шестьдесят градусов, все рассматриваю. — Раньше не видела. Что-то новое?

По-видимому, я вовремя вернулась. Фиксирую места, которые мы проезжаем — в голове ставлю метки, что посетить, когда, в какое время суток, года, какой тут свет, какая камера, объектив, автофокус, и что я вижу в городской картине в целом. Я — фотограф-урбанист, тот самый архитектурный и уличный фотограф! Меня интересуют геометрические формы, дизайн, промышленность, пейзаж, ночное небо и, конечно, простые… Люди! Их лица, силуэты и фигуры, само собой, людские эмоции и чувства — любовь, счастье, улыбка, слезы, грусть и откровенное горе. А что тогда там, в блатной столице, было? Фальстарт? Определенно! Модельная студия-бордель у Глеба — так называемая подработка, приближение к своему индивидуальному «мазку», момент преображения, потом прицеливание, намеренное размыливание глаза и накопление профессионального опыта. Та самая стажировка и услужение у мастера! Видимо, не столь удачно, как мне того хотелось. Переживу!

— Время прошло, Надька. Жизнь на месте не стоит. Тут не один цикл сменился. Ты сколько дома не была? Напомни своему древнему отцу, — рукой показывает на светофор. — Красный!

— Вижу-вижу. Но спасибо, что следишь, — поворачиваюсь к пассажиру и улыбаюсь. — Где-то в общей сложности лет пять. Ну с переменным-то успехом я навещала вас.

— Слабенькая отмазка, согласись, детка? — и тут же суфлирует мое движение. — Желтый, а здесь налево. Заедем к дяде Юре.

— Пап, я спать хочу.

— Заедем, я сказал. Он сегодня дома и к тому же твоя мама приготовила ему духовой картофельно-грибной подарок. Дядя, видимо, все-таки постарел, раз пирожки жрет, как не в себя. Юрец набирает жировую массу и теряет мужскую силу.

— Мы там долго?

— Передадим и смоемся. Быстро, по-армейски, — отец улыбается и кивком головы указывает мне направление. — Теперь направо, кукла.

Тут все изменилось — город стал как будто больше и мощнее, а ко мне, наверное, построже. Широкие улицы, активное движение, за счастьем бегущие люди и я в машине моей матери с отцом еду к родному классному дяде, к Шевцову Юре.

— Пап? — пытаюсь неприятный разговор начать.

— М? — сейчас он на меня не смотрит, таращится по сторонам, словно здесь впервые оказался. — Внимательно!

— Меня уволили, — скажу сама и сразу, похоже, что отец об этом у меня не спросит. — Из студии. Там все кончено, я больше не вернусь туда.

— Я так и понял, просто не хотел тебя смущать. А причина? Зарплата или обращение и что-то не поравилось, или…

— Или. Ты знаешь, я как-то выросла, мой уровень стал выше, мы не сошлись с мастером во вкусах. Но все улажено, ничего не произошло, все нормально, — краем глаза замечаю, как левая рука отца сжимается в кулак, поэтому спешу его еще раз успокоить. — Правда-правда, пап, у меня все хорошо. Смотри, я вот даже улыбаюсь и нос не опускаю. Выкарабкаюсь, только потерпите мои метания еще немного.

— Дальше что? Что с работой? Надь, тут метров триста, там темно-коричневые высокие ворота, — рука разжалась, теперь отец массирует больную ногу. — Надеюсь, ты не собираешься необдуманно слинять еще куда-нибудь?

Нет, папочка! Я точно больше не уеду. Буду тут — все решено. Дома и родные стены начинающему фотографу помогут. Сегодня отойду, отдохну с дороги, а завтра, прям с утра, начну искать работу. Сидеть на шее у родителей не буду. Это точно не мое.

— Нет. Буду с вами, — притормаживаю у знакомых ворот. — Здесь же?

— Угу, — отец обращает свой взор на «крепостную стену». — Выходим.

— А может лучше я в машине посижу? Сонная, грязная и неухоженная.

— Оттого еще роднее и любимее. Поднимаем зад, малыш, — отец с ехидством улыбается, замечая открывающиеся ворота. — А нет! Смотри-смотри, проснулась у кого-то совесть. Нас как будто приглашают в сей гостеприимный двор. Газку, детка, и быстренько въезжаем, пока хозяева не передумали.

Шевцов, Юрий Николаевич, старший сводный брат моей мамы, стоит с широчайшей улыбкой на лице и висящей на честном слове и на одной нижней губе сигаретой, скрестив руки на груди и подперев поджарым боком входную дверь.

— Вот же пожарная сволота. Задиристый гаденыш. Ты посмотри на эту вызывающую позу. Надька, придержи своего отца, хочу втащить полкану, аж костяшки чешутся. Уроду однозначно надо дать леща. Ишь, зажравшаяся рожа.

И это самый лучший друг отца, близкий родственник любимой до беспамятства жены? Нет! Даже ближе! Они как самые настоящие братья. Почему «как»? Никаких сомнений — все так и есть. «Пожарное братство» — такой отпечаток на душе и коже у этих мужчин на всю жизнь огнем по службе выжжен. Дядька хорош и ни капельки не разжирел — кто-то, по-моему, слегка преувеличил. Похоже, папка врет, а может быть завидует! Ох уж эти мужики! Как они завидуют открыто!

— Ну, посмотри на этого жениха. Стоит и совращает подрастающее поколение, — отец кивает на «выход из машины». — Погнали, кукла!

Выходим из автомобиля и следуем тропинкой к Юре.

— Какие столичные гости к нам пожаловали? — Шевцов с губы снимает сигарету, зажав между пальцев, а затем, разведя руки в стороны, строит шаловливые глазки вновь прибывшей «девочке». — Иди-ка, детка к дяде. Андрей, ты подождешь! Я хочу с юной женщиной потискаться.

— Поосторожнее. Тиски на хрен отрежу и станину разорву, — папа хорошо засыпал дядечку угрозами. — Своих будешь тискать. Надя, будь любезна, отойди от мракобеса.