Да уж, занавес! Финал!

Согласно выдуманной статье из «собственного КЗоТа» меня, естественно, уволили! Без рекомендаций, характеристик, направлений, но и без волчьего билета. И, слава Богу! Все заново надо начинать? Искать работу! Очень стыдно! По-видимому, устала, утратила внимательность и не держу такой удар. Ладно! Как там учит папа:

«Надька, запомни раз и навсегда, должен быть план, пусть слабенький, но свой, в котором ты пусть на несчастные пять процентов будешь уверена. Так сможешь хоть чем-то в своей жизни управлять!».

Ну что ж! Поехали!

План на сейчас такой…

Вот я, побитая личным опытом, но с гордостью и все же слабым вызовом в глазах, вернулась в детский город и наяриваю своим родителям, домой. На том конце телефонной линии спокойно отвечает мама:

— Алло.

— Мамочка, привет! — включаю звонкость в голосе — для матери держусь.

— Надька, зайка! Как дела? — мама жизнерадостно стрекочет. — Как у вас там погода, ты здорова, детка? Господи, как я рада! Андрей! Андрей, иди сюда! Надюшка на телефоне!

Слышу, как она зовет отца, который, без сомнений, не спеша, уверенно и чересчур степенно к ней сейчас подходит.

— Андрей, ну, перестань! Отдай! — мама как-то глуше «причитает» в трубку, а потом и вовсе замолкает. Я слышу только скрип, шорох и отдаленный мужской голос:

«Галка, дальше сам, за телефон огромное спасибо!».

— Мамочка, я, — как сказать, что их дочь-неудачница вернулась, несолоно хлебавши, из очередного бездарного похода за выдуманной славой, — мам, я тут приехала…

— Надежда, здравствуй! — тихий голос отца окончательно взрывает мои уши.

— Папочка! — неконтролируемо плачу и шепчу. — Папочка, папочка! Привет, мой родненький! Папочка!

— У мамы грязные руки, так что я с тобой поговорю, ты ж не против, кукла. Как ты, доченька? Как твои дела? Я вот только-только из твоей комнаты вышел, детские рисунки, фотографии перебирал, остались еще даже школьные работы, порядок у тебя там наводил. Надька, будешь бита, тут как-то много провокационного материала имеется. Есть даже кое-что секретное — я просто охренел! Ты что творила? А? Тебе не стыдно?

Да ничего там нет! Пусть не выдумывает — отец подкалывает и заставляет меня злиться. Нет, конечно, он просто шутит — это бывает очень редко, значит, сегодня как раз тот самый день — мне крупно повезло, и папа в духе. Отец безумно любит, просто до беспамятства, обожает свою единственную дочку. Такого искреннего и большого чувства, как у нас с ним на двоих, больше нет на всем белом свете. Мы — Прохоровы, мы — власть и сила, а я, как он любит часто повторять, практически всегда с издевкой, «выстраданная гордость его величественного пожарного рода»!

— Пап, я здесь, в городе.

— Конкретнее! Где, дочура? Я за тобой приеду.

— На железнодорожном вокзале, только из поезда вылезла, немного сонная. Да, блин, я спать хочу. Пап? — в трубку жалостливо всхлипываю, отец чувствует гнилое настроение и все подмечает.

— У тебя неприятности, детка? Что-то нехорошее? Вкратце, очень быстро, как твои дела и на какой срок приехала? Надя, слезы спрячь и отвечай!

— Я, — еще раз носом шмыгаю, даже с икотой и начинающимися рыданиями пытаюсь связать слова и выстроить жалкое подобие предложения. — Если. Я. Папочка, вы ведь меня не выгоните. Я у дедушки могу пожить, в том его доме.

— Через полчаса буду у тебя. Постарайся успокоиться. Ребенок?

— Да, я слушаю, слушаю.

— Мы рады с мамой, детка, твоему возвращению. Все будет хорошо, Надежда! Веришь? Даешь надежду на спасение и веру в лучшее, хлюпик?

— Да-да, конечно, я уже спокойна. Все-все подтверждаю. Папочка, очень жду тебя. Посижу тут на вокзале — не страшно. Спать не буду — обещаю. До дома потерплю.

— Я очень быстро!

— Не торопись, все равно ведь я уже добралась и точно никуда не собираюсь с твоего горизонта линять. Вот даже надежду пообещала тебе дать.

— Надь?

— Да, папа.

— Все еще будет, детка. Успокойся, все наладится. Главное, что ты, ребенок, наконец-то дома, с нами, — отец шепчет в трубку. — Угу? Как слышно?

— Слышу четко, папочка.

Пожарный сленг так просто не изжить из речевых обыденных оборотов, как бы я ни старалась. Ничего не получается, а это только маленькая капля в огромном море всех моих проблем — удалить из лексикона слова-паразиты, залитые в меня родителями давным-давно, чуть ли не с молоком матери. Все безрезультатно, без толку, даже мимо, а Глеб еще сказал, что и «бесперспективно», и напоследок признал, что бездарно и вообще неисправимо! Значит, я — никто, посредственность, каких на свете много? Ясное дело, что не для родителей, но от осознания этого как-то совершенно не становится легче, наоборот — все только хуже.