– Аг-а-а, – подловил довольный Джехутихотеп, – значит думаешь!

– О, – Саргон закатил глаза.

– А «она» потому, что ты погрустнел, когда вспомнил о Бастет. И я очень сомневаюсь, что имя богини как-то связано с мужчиной.

– И откуда ты такой умный?

– Я же еду учиться на писца, – напомнил мальчик, – мне положено быть умным.

– Пхм.

– Так, кто же она?

– Отстань.

– А вот и нет! Я приставучий, словно влажный листочек смоковницы.

– Заметно, – буркнул Саргон, смачно шлепая рукой по шее. На пальцах осталось с десяток трупиков мелкой мошкары.

«Десятерых одним ударом».

– Я умный и приставучий, – продолжал гордо нахваливать себя Джехутихотеп.

– А если я не отвечу?

– Тогда я стану докучать всю дорогу, – пообещал мальчуган, а затем зловеще добавил, – а я это умею. Та еще пытка, скажу.

– Мне проще тебя выбросить, и топай до Бабилима сам, – проворчал мулат.

– А ты этого не сделаешь!

– Да ну? – изумился Саргон. – Интересно, почему? Потому, что мне заплатили?! Так я могу вернуть тебе кошель обратно.

Джехутихотеп хмыкнул:

– Кто же в здравом уме откажется от дебенов серебром?

Мулат не ответил.

«И откуда ты такой выискался? Джехутихотеп… Сам Джехути во плоти![4][4]».

Тем временем паренек добавил:

– Да и не такой ты человек, чтобы других в беде оставлять.

– Вот, как? – с интересом уставился на него Саргон.

Мальчик выждал немного, будто размышляя о чем-то, и спустя пару секунд произнес:

– У тебя сердце доброе.

У мулата округлились глаза:

– С чего ты взял, что у меня доброе сердце?

– Все просто. Ты слишком сильно любишь своего верблюда. А я еще не встречал злых людей, любящих зверей. Да, Минхотеп?

Животное одобрительно что-то проурчало и продолжило взбивать ногами брызги. Впереди на горизонте посреди болот замаячили очертания города. Видимо, они приближались к Пер-Бастет.

Саргон невольно улыбнулся и покачал головой.

«Эх, Джехутихотеп, если бы все было так просто. Ты умен, но слишком юн».

– Так, кто же она? – вернулся к расспросам паренек.

– Ты опять за свое?

– А то!

– Неважно, – уклончиво ответил мулат.

– Твоя супруга?

– Нет.

– Любовница?

– Нет! – резко бросил Саргон, но тот ничуть не обиделся.

– Значит, мать. По другим ты бы так сильно не тосковал.

Саргон издал рык, отдаленно напоминающий ворчание недовольного льва, чем несказанно позабавил мальчишку.

– Ее зовут Бастет? – весело спросил тот.

– Да, да, – в конце концов, сдался Саргон, – и да, она моя мать.

– Хм… странно… но красиво.

– Настоящего имени она не помнит. Это прозвище.

– Все равно красиво, – серьезно подметил Джехутихотеп.

– Спасибо.

– А какая она?

Мулат ненадолго задумался, окунаясь в воспоминания. Кваканье лягушек стало чуть тише. Минхотеп слегка напрягся, будто прислушиваясь к мыслям хозяина.

– Смелая, – наконец, проговорил он, – решительная… но вспыльчивая и упрямая.

– Прямо как Бастет, – хмыкнул Джехутихотеп.

– Точно, – улыбнулся Саргон.

– А она красивая?

– Ну, отец мой так считал.

– А отец твой кто?

– Это я и сам пытаюсь узнать, – хмуро ответил мулат.

По его тону мальчик понял, что расспросы будут бесполезны. Саргон почти ничего не знал о своем отце.

– А где твоя мать сейчас?

– Ты когда-нибудь замолкаешь? – усмехнулся мулат.

– Только если занят чем-то интересным.

Саргон вздохнул:

– В Нубии.

– Она родом оттуда?

– Точно.

– Хм… а твой отец не из Та-Кемет?

– Он из Бабилима.

– А, так вот почему ты едешь в Междуречье! Хочешь узнать о нем побольше.

Саргон потрепал мальчика по голове:

– Смышленый.

– А то! Я же на писца учиться еду!

– Угу, я помню.

Солнце продолжало нещадно палить, заставляя испарения подниматься над водой. Ее гладь ослепительно сверкала в ярких лучах, вынуждая щурить глаза. Голоса лягушек стали еще тише, словно они решили немного отдохнуть, а затем, набравшись сил, возобновить хоровую песнь.