Шрифт:
– Вы не помогаете тем, кого считаете недостойными, потому что боитесь сами запачкаться? – ровным тоном спросил наследник.
Ларс опешил. Такого вопроса он не ожидал. Вернее, так поставленного вопроса.
– Это не совсем так… – выдавил он. – Потому что… мы не можем помочь…
– Или потому что не умеете помогать?
– Наследник… – почувствовал себя задетым Ларс, – мы поколениями выращивали опытных целителей. Наши хранители дара не покладая рук искали новые способы…
– А зачем?
– За каждое исцеление мы просим о молитве нашей богине, о благодарности. Виссавия живет этой благодарностью, черпает из нее силу. Наши целители – наше самое большое сокровище. Именно они позволяют нам выживать.
– И, тем не менее, вы помогаете далеко не всем? – вмешался в разговор Рэн. – Много веков ищите и не можете найти выхода? Или просто вас и так все устраивает?
– Я не думаю, тебе лучше промолчать, – ответил Ларс, не понимая, как хранитель смерти вообще посмел отозваться.
– Я думаю, что услышал достаточно. От тебя, Ларс, – поднял на Ларса насмешливый взгляд мальчишка. – А теперь я хочу послушать тебя… Аши.
– Ну тогда слушай… Рэми.
Ларс внимательно пригляделся к Рэну и разозлился сам на себя, не понимая, как можно было быть столь слепым? Как можно было сквозь темную ауру хранителя смерти не различить рвущийся наружу чистый, белоснежный свет?
– Наследник… – прошептал он, падая на колени. – Прости…
– Теперь я говорю, – ответил Аши. – Говорю со своим носителем. Вы – молчите.
И Ларс не посмел ослушаться чужого бога.
***
– Почему ты не уйдешь домой? – в очередной раз спросила Виссавия и услышала тот же ответ:
– Потому что тут весело.
Брат соорудил себе ложе, удобное, с балдахинчиком, развалился на нем прямо возле трона, и в два горла хлестал и нахваливал эльзир. Будто вкуснее ничего раньше не пробовал. Виссавия слышала, как пытаются до них достучаться другие братья и сестры, вразумить своего высшего бога, но где там. Брат отдыхал. Обжирался сначала вином, потом эльзиром, и любовался, что там вытворяют смертные. А смертные… Виссавия вздохнула: ее любимый сын привел в святую обитель сразу двух чужаков. Высшего мага и Аши.
– Ты не любишь своего племянника? – пожал плечами Радон, нагло прочитав ее мысли.
– Я люблю Аши, но…
– Ну так и верь. Ничего он твоей обители не сделает. Наверное…
– Рад, будь серьезней…
– А зачем? Это не моя страна. Не мне за нее отвечать, так что тут я могу расслабиться… да, кстати, назад я твоего Рэми не хочу… больно хлопотно. Аши тоже пока можешь себе оставить. Так уж и быть, одолжу тебе своего сына.
Ну и что ты с ним будешь делать?
10. Рэми. Чужое тело
Почему Рэми столь упрям и почему так за них борется? Не за себя же, за Аши, за Мираниса, за других братьев и их носителей, борется себе во вред, потому и не подпускает к себе виссавийцев. И борьба эта не приятна, отнюдь. Ведь Рэми всего лишь человек, в то время, как они – полубоги, бессмертные. Сильнее, умнее, старше…
Будто ребенок борется за жизнь взрослого воина… а ведь не он в этом виноват – они сами. Допустили, что дошло до такого. До конфликта меж их носителями, темноты ритуальной башни, удерживающих цепей… до постыдного страха, что Эррэмиэль в один прекрасный день все же забудет… что его заставят забыть. И все начнется заново.
«Не начнется», – шептала Виссавия, но можно ли ей верить? Даже себе, пожалуй, нельзя… никому. Ну, может, упрямому носителю…
Аши раскрыл крылья, навстречу ласковому ветру. Покачивалось внизу сосновое море, неспеша плыли над ним пушистые облака, и вечернее солнышко не палило, грело, обливая медовым светом. Еще немного, и можно возвращаться, раньше, чем он проснется, раньше чем…
Опасность ударила в сердце раскаленной стрелой, всколыхнула волну гнева: нельзя было его оставлять! Не рядом с виссавийцами! И Аши сложил крылья, нырнув в переход, к своему носителю.
***
Он покачнулся и, наверное, бы упал, если бы не Илераз, и мир сначала поплыл , потом пустился в пляс, завертелся в бешенном танце и… замер…
Осторожно оттолкнув Илераза, Рэми медленно выпрямился. Знакомые до последней черточки покои теперь казались слегка иными, будто… более выразительными, что ли? Рэн был слегка ниже ростом, и это «слегка» изменило восприятие, поселив в душе едва уловимую тревогу и все более нарастающую волну страха.
Глазами Рэна все было не так. Проступил явственней на колонах едва заметный рисунок трещин, показалась более выразительной царапина на ножке кровати, одеяло заиграло новыми мелочами тонкой вышивки, а балдахин показался более тонким, почти прозрачным.