Отец усмехнулся.

– Что еще? – спросил он.

– Если девушка идет ко мне лицом, я вначале смотрю на ее лицо, а потом на все остальное. Если спиной, то…

– То ты смотришь на то, что ниже пояса.

– Да. Я даже спросила его об этом, и он ответил, что это автоматическая реакция. Его тело скопировали с тела совершенно определенного молодого парня, а потом записали на мозг психику того же парня, один к одному, со всей паутиной, что была у него в голове. Они выбрали один из лучших экземпляров для этого дела, но даже самый лучший экземпляр это всего лишь мужчина.

– Просто попроси его не смотреть на других девушек, когда он с тобой.

– Он сможет?

– Сможет, поверь мне. Еще что-нибудь?

– Да. То место на моей талии, где он все время держит руку. Я продолжаю ощущать его пальцы, даже когда их там нет. Даже сейчас я чувствую его пальцы. Что-то вроде глубокой щекотки, не на поверхности кожи, а где-то глубже. С очками было то же самое: они щекотали переносицу, даже когда я их снимала. Это нормально?

– Нормально, – ответил отец. – Если ты не забываешь, что он не человек. Он даже не кукла. Он не более чем очки. Удобные очки в очень дорогой оправе.

Удобные очки в очень дорогой оправе. Умом она понимала, что отец прав и была полностью с ним согласна. Но ее тело не хотело соглашаться. Но ей было всего восемнадцать, она была единственным ребенком богатого отца, а потому по необходимости всю ее жизнь взрослый мир влиял на нее куда больше, чем нужно, в ущерб влиянию мира сверстников. У нее никогда не было настоящих друзей, хотя при этом имелось несколько фальшивых, соглашающихся со всем, что она скажет, бескорыстно льстивых и не очень умных. У нее не было своего парня, надежного, как стена, к которому всегда можно прижаться плечом, чтобы почувствовать себя увереннее. А за долгие последние месяцы она вообще ни с кем не общалась, кроме отца и врачей, и оттого немного одичала, и начала ощущать нечто вроде тонкой прозрачной преграды между собой и другими людьми.

В первые дни с Фомой она была просто счастлива и узнавала мир заново. Но прошло совсем немного времени, и она начала скучать за ним. Ее тело воспринимало Фому как мужчину, скучало по его пальцам, а по ночам на всю катушку включало совершенно неприличные сны.

– Слушай, – однажды сказала она ему, – ответь мне, пожалуйста, честно. Ты дышишь, разговариваешь, у тебя растут ногти и волосы, ты ощущаешь боль. Если ты порежешь палец, у тебя пойдет кровь?

– Пойдет, – ответил Фома. – Я такой же, как вы, только немного прочнее. Моя внешность не отличается от человеческой.

– А твое лицо? Оно красивое?

– Разве ты не видишь, что девушки на меня смотрят?

– Они смотрят на тебя, потому что не знают, кто ты такой, – сказала Маша. – Твое тело человеческое во всем, все-таки или чем-то отличается?

– Я же сказал, что я прочнее. Я немного быстрее, сильнее, у меня лучше рефлексы, чем у обыкновенного человека. Да, еще я не умею плавать. Мое тело тяжелее воды, потому что в нем больше кремния, чем углерода.

– Ты умеешь целоваться?

– Я никогда этого не делал. Но почему бы и нет?

– Тогда откровенный вопрос, ничего личного: ты смог бы переспать с девушкой?

– Физиологически, да.

– И она бы не заметила разницы?

– Разницы бы не было. Все мои инстинкты очень точно скопированы. Я хорошая модель. Между прочим, тела моей модели используются и для таких услуг, раз уж ты поинтересовалась.

– И ты пользуешься спросом?

– Не я. Тела такой же модели, как и мое. Их нанимают с почасовой оплатой, так же, как и ты. А еще такие тела используют как манекены для рекламы одежды и спортинвентаря, как стюардов, продавцов, барменов и так далее. Мы пока слишком дорого стоим, иначе бы нас производили миллионными тиражами.

– Все ваши лица одинаковы?

– Ни в коем случае. Ни лица, ни содержимое мозга. Поэтому мы и стоим так дорого.

– Очень мило, – сказала Маша. – И много вас в городе?

– Около трехсот мужчин, столько же женщин и несколько детей. Детей используют в основном для рекламы. Они все белокурые ангелочки с наглыми глазами.

– Точно, я видела таких, – ответила Маша. – С веснушками на носу, да?

Однажды, когда они сидели на лекции, Маша почувствовала, что его пальцы движутся.

– Что ты делаешь? – спросила она тихо.

– Прости, это непроизвольно. Ты была так близко, что я не мог удержаться.

Она слегка отодвинулась.

– Может быть, я тебя чуть-чуть провоцирую, тогда извини. Но не делай этого на лекции. Когда твои пальцы движутся, теряется контакт, и я начинаю хуже видеть. Я не могу прочитать то, что написано на доске. Держи их на одном месте, пожалуйста.

Но в следующий раз это случилось не на лекции, а в парке. И, собственно говоря, ей не обязательно было куда-то смотреть и что-либо видеть отчетливо. Поэтому прошла целая минута, пока она раздумывала, стоит ли ей остановить Фому. А когда минута прошла, уже не имело смысла его останавливать, все было так, как будто бы она дала свое согласие. И потом, хотя она не могла понять, приятно ей это или нет, ощущение было глубоким и сильным, и новым для нее.