Потом появился ещё один человек, Дайно не помнит имени. Он очень гладко улыбался, вежливо говорил и хотел себе бизнес Эльтахе. Даже никаких сделок не нужно было, чтоб это понять. Но главное – этот человек тоже очень хорошо знал правила. Он спросил, нравится ли данное Эльтахе имя, и, получив ответ, вручил нож. Не то чтоб после этого у Дайно был выбор. Но и не то чтоб он отличался бы, если б был.

И вот теперь Дайно идёт на север, не став дожидаться, когда вежливый человек предложит имя от себя. Тот, может быть, ищет Дайно, но сложно найти того, у кого нет лица. Тут можно даже не бояться. Всё-таки уже достаточно далеко, раз здесь и простых правил не знают.

А имя, данное Мабьей, не похоже на проволоку. Скорее на мягкую тёплую ткань, лишь немного душную. Зачем скидывать её с себя, если она помогает не чувствовать холодные ночи?

Дайно оборачивается.

Ну конечно. Мабья проснулась. Когда она не спит, тянет сильнее.

Мабья долго молча смотрит, как будто не знает, что сказать.

– И что ты там делаешь? – наконец спрашивает хрипло и с наносным спокойствием.

«Трачу время».

Дайно прикидывает все возможные ответы. Путается, какой честнее. Выбирает нейтральную полуправду:

– Мне душно. Хочу выйти.

Мабья подходит, вглядывается в лицо. Кладёт на лоб руку – прикосновение даёт чуть больше сил.

– Тебе лучше вернуться в кровать, – говорит Мабья осторожно. – Хочешь, откроем окно.

Дайно кивает. Прежде чем развернуться, Мабья медлит, как будто давит в себе целую кучу всего, что могла бы сказать. Молча и аккуратно берёт за локоть.

Так они и добираются до комнаты – ничего друг другу не говоря. Дайно послушно садится на кровать, а Мабья замирает и снова долго-долго смотрит.

– Тайвов ты сын, Дайно, – тяжело выдыхает вдруг и резко, порывисто опускается рядом, крепко и тесно обнимает. – Тайвов ты сын. Четыре года тебя не было, четыре Гатьевых года! Ни слуху, ни духу…

У неё перехватывает голос, и какое-то время Мабья просто молча гладит по спине, уткнувшись лицом в плечо.

Наверное, это тоже говорит внутри новое имя – почему-то ужасно некомфортно, несмотря на то что Мабья вдоволь поит силой. Чувство, что… это нечестно. Заменять собой того, кого она ждёт. Наверное, Дайно – настоящий Дайно – был хорошим сыном, раз теперь его образ прививает что-то такое. Или просто Мабья считает его таким.

Что ж, Дайно уйдёт, не будет здесь оставаться. Только… немного… задержится.

Помедлив, Дайно осторожно обнимает в ответ. Словно хрупкую вазу.

– Где тебя носило? – горько спрашивает Мабья, словно придя в чувство.

– На юге, – ещё аккуратней отвечает Дайно.

– На каком ещё юге?

– В Альх-Атахе.

Мабья отстраняется и смотрит растерянно.

– Что ты там забыл? Ты же ехал в Мекано.

Дайно вправду не знает, что ответить на такой вопрос.

– Как тебя занесло в Альх-Атахе?

Никак. Дайно там с самого создания.

Мабья хмурится и смотрит с тревогой. У неё приятное лицо, хоть и далёкое от идеалов, воспеваемых на юге. Располагающее и характерное – с грубо очерченным подбородком, полными губами и бровями вразлёт. Наверное, в молодости она даже была красивой, а сейчас сухая кожа прорезана морщинами тут и там. От этого почему-то грустно. Может, если Мабья захочет, Дайно и ей сможет заработать на курс омоложения.

Если Мабье хватит сил дожить до этого момента. Эльтахе был юным, когда они встретились, и он сразу ограничил Дайно – интересно только, кому из богов и как вообще пришло в голову учить людей технике безопасности?

Да и всё это – не Дайно мысли.

Хотя в них удобно заворачиваться, чтоб не чувствовать, как жгутся вопросы.

– Да что с тобой там сделали? – не выдерживает Мабья. – Почему ты всё время молчишь?

Раскрывать себя без прямой просьбы – нельзя, врать – нельзя, молчать – больно, да чтоб боги провалились, если они хоть где-то ещё есть. Затейники.

– Много всего, – обтекаемо отвечает Дайно.

К счастью, это засчитывается как ответ на хотя бы один вопрос.

Не удержавшись, Дайно трёт грудь и, видимо, всё-таки меняется в лице.

– Что такое? Болит где-то? – Мабья сразу подбирается.

– Нет. Только кажется, что болит.

– Кажется ему! Ох, Дайно… Ложись, ложись. Завтра я свожу тебя в город, в больницу.

От воспоминаний, как сразу по десятку образов ложатся друг на друга на многолюдных улицах и дёргают в разные стороны, вмиг становится дурно. А если ещё кто-нибудь додумается окликнуть, как Мабья, то как объясняться…

– Не надо в город, – поспешно просит Дайно.

Мабья истолковывает по-своему: