– Просто у них там очень много условностей, – Ая совсем по-детски дохнула на отделявшую их с Мэттом от открытого космоса прозрачную стектонитовую поверхность и на затуманенном пятне пальцем нарисовала улыбающегося енота. – Вся их жизнь построена на условностях. Они рождаются в условностях, живут в них и в них умирают. Они боятся перемен, потому что не успевают за ними.

– Но они не видят самого интересного!..

Да, кивнула она, не видят. Да, самого интересного.

– Ты знаешь, Ая, ещё пять минут назад мне хотелось туда намного больше, чем сейчас, – вздохнул Мэтт. – Но всё равно я бы хотел там на многое посмотреть. Например, на то, как живёт Бенжи.

– Но ты и так знаешь, как живёт Бенжи, – улыбнулась Ая. – Вряд ли ты увидел бы там что-нибудь новое. Бенжи спит в машинном отделении. А ты там был. Бенжи видит во сне интернет. А там ты тоже был.

– Да, – согласился мальчик. – Был.

– Но, если хочешь, я расскажу тебе о людях, которые там живут.

– Хочу, – сказал Мэтт.

Он подплыл к стектониту, рядом с нарисованным енотом надышал второе пятно и нарисовал на нём двух человечков, держащихся за ручки.

– Расскажи.

– Если считать реализата единственно нормальным человеком, то можно сказать, что люди, которые там живут, все до единого имеют психические отклонения от нормы, – сказала Ая. – Они постоянно требуют друг от друга пристального внимания и особого подхода. Они не в состоянии проверять и исправлять свои действия в соответствии с условиями окружающей их реальности. Они не контролируют своих болезненных переживаний, и у каждого из них в запасе имеется хотя бы один параноидный симптом.

– Какой симптом? – не понял Мэтт.

– Параноидный. Они не умеют договариваться сами с собой и поэтому считают, что и с другими нельзя договориться. И чем меньше они любят друг друга, тем больше оправдываются их подозрения по поводу всеобщей нелюбви.

– Странно, – удивился мальчик. – А я думал, что чем меньше умеешь, тем больше тебе нужна компания…

– Так-то оно так. Но только чем меньше умеешь, тем хуже у тебя контакт с теми, кто тебе нужен. Я думаю, что одиноки они от того, что души их слепы.

– Как я… – печально заключил Мэтт.

– Ну, в общем-то, как ты, – согласилась Ая. – Вы все очень чувствительны к тонким эмоциям, но отвечаете на них слишком уж необдуманно. Но ты не расстраивайся, обдуманность – это наживное, возможно, она придёт у тебя с опытом. Смотри, что у меня есть.

Она сняла болтающийся за спиной рюкзачок, порывшись в нём, извлекла на свет большой серебристый клубок и, заговорщицки подмигнув, протянула его брату:

– Ну-ка, где эта дыра, сквозь которую нас сюда занесло? Высунь в неё краешек вот этой штуки.

Мэтт взял скрученную в клубок тонкую серебристую нить и огляделся в поисках входа, который теперь должен был стать выходом.

В проёме дыры, на стектонитовой кромке, сидел большой белый мохнатый шмель. Мэтт высунул конец нити в отверстие, и шмель тут же зажжужал, взлетел, ухватился за неё и с силой потянул от купола вниз, к далёкой подошве.

В первое мгновение растерявшийся Мэтт выронил клубок из рук, но догадавшись, к чему всё идёт, засмеялся, поймал вращающийся в невесомости моток и пустил нить разматываться через скрещённые пальцы. А шмель всё тянул и тянул вниз. Нить вибрировала, гудела у Мэтта в руках, и на этот гул слетались и слетались отовсюду такие же белые большие шмели. Сначала они садились на саму нить, потом заполнили проём и облепили хохочущего Мэтта, а потом вытащили его оттуда наружу и понесли вниз.

Ая дождалась, пока последний белый мохнатый комочек, деловито жужжа, пропал в дыре, и скользнула вслед за ним.

Над утренним Парижем шёл снег.

Белыми мухами, похожими на Аиных шмелей, он тихо и бестолково кружился в холодном осеннем воздухе, засыпая и засыпая и веер, и аэровокзал, и полупустой грузовой терминал.

Бенжи ничего не знал о снегопаде. Он был занят. Минувшей полночью, ровно в ноль часов ноль ноль минут он обнаружил, что ему стукнуло пятьдесят и предписанное ему некогда предназначение потеряло былую силу.

Он как раз сидел на форуме лингвистов и выяснял тонкости языковых средств, служащих для создания «неясной» семантики, когда всё это накрыло его.

Если бы в этот момент кто-либо наблюдал за Бенжи со стороны, он смело мог бы сказать, что в 0:00 андроид завис.

Не то, чтобы знание о прекращении действия трудового договора и об отсутствии обязательств по отношению к теперь уже бывшему работодателю застало его врасплох, – нет: он не забывал нужных вещей в принципе, а тем более не забывал вещей, которые таким кардинальным образом влияли на его жизнь.