В настоящее время темпы роста в Великобритании ниже, чем во Франции или Италии, и даже ниже, чем в Германии, которая была нарушена объединением 1990 года. Таким образом, хронология демографической динамики требует рассмотреть практические последствия неолиберализма.

ГРАФИК 6.1 – Продолжительность жизни с 1960 года на Западе и в Китае

Маргарет Тэтчер не была второстепенным партнером Рейгана, как и Тони Блэр не являлся бледной копией Билла Клинтона. Неолиберальная трансформация Соединенного Королевства была не менее значительной, чем трансформация Соединенных Штатов. Конечно, во многих отношениях британцы остаются европейцами. Неравенство доходов в Великобритании несопоставимо с американским, а уровень насилия в виде убийств остается низким, европейского уровня. Но в других областях Великобритания ушла незначительно дальше, чем гигант по ту сторону Атлантики. Прежде всего из-за ее небольших размеров и слабой мощи неолиберализм поставил ее в гораздо более опасное положение; у нее нет ни ресурсов, ни стратегической глубины континентальной страны. В отличие от США ее городская структура включает не пятнадцать агломераций с населением, превышающим 5 млн человек, а только одну – Лондон, где проживает 10 млн человек, то есть 15 % населения. Одна лишь столица опасным образом поляризует общество. Франция тоже поляризована, а парижская агломерация имеет еще больший вес, ведь в ней проживает почти 16 % населения страны. Но тот факт, что площадь «шестиугольника» в два раза больше (Франция: 551 695 кв. км, Великобритания: 243 610 кв. км), дает большую культурную автономию городам за пределами Парижского региона. Одна только Англия, площадью 130 279 кв. км, действительно невелика, она едва превышает площадь Парижского региона, которую оценивают приблизительно в 110 тыс. кв. км. Социально-экономическая концентрация Лондона теперь усугубляется нехваткой природных ресурсов после истощения запасов нефти в Северном море.

Деиндустриализация в Великобритании была даже более выраженной, чем в других крупных странах западного мира. Если во Франции и США в 2021 году промышленная рабочая сила составляла лишь 19 % трудоспособного населения, то в Великобритании – только 18 %. Для сравнения, 28 % в Германии, 27 % в Италии и 24 % в Японии. Британия дошла до того, что пожертвовала своей способностью разрабатывать обычные автомобили. Они по-прежнему производятся там, но уже не являются английскими. Прежде всего Великобритания – это страна, где финансиализация экономики достигла пика, опережая даже Соединенные Штаты. За Атлантическим океаном финансовая индустрия (как ее элегантно называют, желая скрыть то, что она практически ничего не производит) составляет 7,8 % ВВП, а в Великобритании – 8,3 %. Наконец самым авантюрным аспектом британской экономической ситуации является факт, о каком говорилось в конце предыдущей главы, что у Великобритании существует дефицит торгового баланса с Соединенными Штатами, которые сами имеют дефицит торгового баланса с большей частью мира [89] .

Своей уязвимостью Британия, конечно же, обязана неолиберальной идеологии. Приватизация была доведена до абсурда; железные дороги и водоснабжение – отрасли, которые экономисты называют естественными монополиями, – были безжалостно распроданы, дерегулированы, парализованы и, что еще хуже, возвращены к своей раздробленной форме XIX века. Систематически используется аутсорсинг, при нем задачи, которые должно было выполнять государство, передаются частным компаниям. Консерваторы ввели эту практику, но в 1997 году Тони Блэр стал ее ярым приверженцем. «При лейбористах государственные услуги на миллиарды фунтов стерлингов были переданы на аутсорсинг: тюрьмы управляются частным сектором; местные власти передают на аутсорсинг все – от жилищных пособий и налоговых услуг до уборки улиц и школ. Крупные правительственные контракты в сфере информационных технологий переданы почти исключительно частному сектору. Благотворительные организации управляют значительной частью социальных служб для пожилых людей и инвалидов» [90] .

Однако обвинять во всем неолиберализм недостаточно. На сознательном уровне игроков, политических или иных, разумеется, присутствовала экономическая доктрина. Ее мечта: чистые и совершенные рыночные механизмы и возвращение государства к своим функциям поддержания порядка и ведения войны. Я описываю именно доктринерский неолиберализм Маргарет Тэтчер, которая была честной женщиной. Но нужно отметить, что результатом реализации этой доктрины стало уничтожение государственных и общественных услуг, промышленности и падение уровня жизни.

Первые либералы, как хорошо показал Карл Поланьи, построили рынок; неолибералы разрушают экономику.

И снова давайте исходить из того, что игроки поступают с искренностью. Очевидно, что приватизация, аутсорсинг и снижение налогов не могут устранить тот простой факт, что в Великобритании, как и в США, готовится слишком мало инженеров – 8,9 % студентов по сравнению с 7,2 % в США, 24,2 % в Германии и 23,4 % в России к 2020 году – и что это обрекает на провал любую политику, в которой подготовка инженеров не является приоритетной. Чтобы понять, как такая огромная интеллектуальная ошибка могла возникнуть, нам нужно опуститься ниже уровня сознания. Все, что нам надо сделать, – это избавиться от риторики, организующей сознание, и сосредоточиться на фактах, которые в данном случае представляют деятельность бессознательного. Тогда неолиберальная концептуальная революция предстанет перед нами как простое освобождение инстинкта наживы, отделенного от понятия морали. Слово, которое приходит на ум, – «алчность». Вы можете делать деньги, распродавая государственные активы, взимая выкуп с граждан через механизм аутсорсинга. Вполне естественно, что эта неосознанная корысть чаще проявилась у лейбористов, ведь их сознание – социальное. Несомненно, именно Тони Блэр лучше всего выражает понятие бессознательной жадности: с тех пор как он перестал быть премьер-министром, он занят тем, что делает деньги – большие деньги!

Неолиберализм стремился основать не веберианский капитализм, «дух» которого был бы избавлен (освобожден) от протестантской этики. Помимо ее простенького интеллектуального содержания, неолиберальная революция выражает моральную ущербность.

Я не буду на этом останавливаться. Жадность – лишь одна из составляющих неолиберального эксперимента. Возможно, не совсем этично зарабатывать больше при меньшей работе, хотя эта склонность не лишена здравого смысла. С другой стороны, лихорадка разрушения – заводов, рабочих мест, индивидуальных жизней, – которую мы наблюдаем, свидетельствует о том, что за экономической теорией скрывается разрушительный инстинкт. Мы слышали о «созидательном разрушении» Шумпетера. Но на самом деле в экономике и в обществе мы видим просто разрушение: понятие «нигилизма» возвращается и преследует нас.

Давайте вспомним самую известную фразу Маргарет Тэтчер: «Общества не существует», ее часто цитируют, и не без оснований, потому что она является центральной. Мне трудно считать Маргарет Тэтчер одним из главных политических деятелей конца XX века. И все же эта фраза, столь необычная в своем радикализме, раскрывает скрытую истинную черту неолиберализма: чистое и простое отрицание реальности. Или это предложение, конечно, просто выражает желание разрушить то, что отрицается, – общество.

Причины подобного нигилизма, исчезновения общественной морали кроются не в древних дебатах между экономистами, например между Милтоном Фридманом и его кейнсианскими оппонентами, а в религии, будь то она активная, зомби или ноль. Настало время применить к Британии гипотезу об окончательном крахе протестантизма. Религиозная пустота является истиной неолиберализма.

Для начала давайте вспомним ценности протестантизма, которые могут быть мало знакомы жителям такой католическо-республиканской страны, как Франция. Протестантизм отличается прежде всего погружением человека в себя под предлогом диалога с Богом. Поэтому он предполагает такую степень интериоризации, которая до его появления была почти неслыханной. Но в то же время – и это то, о чем мы меньше знаем во Франции, – он ведет к укреплению коллективного сознания. «Интериоризированный» индивид также тщательно контролируется сообществом, что беспрецедентно в европейской истории. Макс Вебер дал нам прекрасное описание отношений между индивидом и группой в раннем протестантизме: