Однако спустя час и даже два ничего не произошло. Мэнди нетерпеливо, будто тигр в клетке, металась перед зеркалом и ей казалось будто ожерелья, увешивавшие дом хранительницы сплошь и рядом, глядят на ее отчаяние со смешинками в блеске их хаба. Она была близка к тому, чтобы самым нелицеприятным образом начать грызть ногти. Еще спустя два часа- правда по времени их мира- она услышала вежливый стук в дверь.

Тук, тук, тук.

Сперва она обмерла от страха. Мысль, что хранительница вернулась так быстро испугало ее до бледноты кожи. Затем, с очередным стуком, она с облегчением осознала, что хозяйка не стала бы стучаться, чтобы войти в собственный дом, а просто открыла бы уже дверь и величественно бы предстала перед своей помощницей в своем неизменном черном платье с длинным подолом. К тому же стук был почти робкий, а не просто вежливый. Так стучаться гости, которые не уверены, что их действительно ждут.

Также быстро, как ее обескуражил страх, ее поглотила и неубыточная радость. Он пришел! Ведь кто еще мог? В этом мире кроме них с хранительницей больше никто не живет.

Мэнди чуть ли не в один прыжок подскочила к деревянной двери и распахнула ее навстречу очам любимого. И он был там. Стоял и смотрел на нее своими очаровательными карими глазами, не веря в свое счастье, а в левой руке у него светло- оранжевым оттенком светился камень.

Сколько им отведено времени, чтобы побыть друг с другом? Не желая терять ни секунды из него, Мэнди сбежала с булыжных ступеней дома и самозабвенно прыгнула в его объятия. Они вместе, вместе, вместе!

– Привет, лапонька, – он глубоко вдохнул запах ее волос.

Мэнди тут же про себя отвлеклась от его объятий и упала в другие, принадлежащие чувству сомнения. Хорошо ли от нее пахнет? После того, как она стала жительницей мира судеб, все в ней словно застыло: ее рост, ее запах, даже ее взгляды на жизнь. Перед уходом из мира людей она пахла ромашковой водой, которую ее мама часта настаивала для нее и ее сестры, чтобы они ополаскивали свои тела после использования дегтярного мыла для купания. Она чуть было не ляпнула вопрос об этом, но побоялась показаться глупой – этого она вообще все время боялась, что в этом мире, что в том – и промолчала. Когда руки их разнялись и чуть отстранились друг от друга, Мэнди позволила себе лишь комковатую улыбку и быстрое движение рукой, чтобы убрать с лица парочку прядей за ухо. Волосы у нее были на гордость длинные, черные и лоснящиеся в свете двух лун.

– Ты нашел его, – она кивнула на камушек, зажатый в его руке.

– Да, он удивительный. Расскажешь мне о нем подробней? – бросая на нее взгляд из- под бровей и одновременно не выпуская из виду свой подарок, он улыбнулся ей кривоватой улыбкой, исполненной то ли неуверенности, то ли смущения от чего- то.

Впрочем, его неуклюжесть нисколько не тревожила Мэнди. В Карвахоле она видела свое воплощение мечты. Еще слишком наивная, чтобы смотреть вглубь. Мэнди считала, если парень имеет определенный вид поведения на людях, это рассказывает о нем все. Ей пока не открылась страшная тайна, что наедине с собой, вдали от мнения общественности, люди ведут себя иначе: кто- то лучше, кто- то хуже – а их внешний образ – это скорее карта, на которой нужно отыскать ключи к их внутренней сути. Но откуда это было знать той, чей ученический путь и опыт оборвался на шестнадцатом году жизни? Возможно, среди ее ровесников нашлись бы такие проницательные умы, которые сразу бы раскусили обманщика, но, увы, она к ним не относилась.

Откинув волосы за спину, она со всеобъемлющим радушием согласилась на его предложение, полагая – ему просто нужен был повод, чтобы интересно провести с ней время. Все только ради того, чтобы побыть с ней рядом.

Они сели под раскидистой кроной ближайшего к дому Хранительницы дерева, и она поведала ему сперва про камушек и его историю, а потом и про весь остальной их мир, созданный в череде естественного порядка, замышленного Всевышним для каждой существующей вещи. Ничего не утаила, была честна до безобразия и считала это правильным. Поджав колени к груди и опустив на них подбородок, она в той же скучающей манере раскрыла ему тайну ожерелий, оберегаемых ее хозяйкой. В мире людей она не находила случая раскрыться, но теперь считала честью поведать парню о своем образе жизни.

– Хаба, – начала она, срывая тонкие травинки с плодородной земли, – показывает то, что произойдет с человеком в будущем. Смысл жизни хранительницы – складывать хаба в ожерелье и защищать их. Одно ожерелье – один человек – одна судьба. Моя задача – собирать хаба с деревьев в лесу, когда они созреют. Занудное занятие, да? –она повернула голову к парню. – Твоя жизнь наверняка куда более насыщенная и животрепещущая, наполненная множеством событий.

– Моя жизнь – самая обыденная, – воспротивился ей парень, но по мнению Мэнди сделал он так сугубо для ее успокоения. – И тяжелая. Постоянно приходиться чего- то боятся и искать где- то заработок.

Пока они говорили, парень успел пообвыкнуть на новом месте. С губ его не снималась нагловатая улыбка, разве что иногда пропадала, утопая в его мрачно задумчивом взгляде, но непременно возвращалась обратно. Рыжие волосы его постоянно лезли ему в глаза, словно пытались уколоть их. Левую руку он примостил на животе, а правую закинул себе за голову, да и вообще принял лежачую позу, вместо подушки использовав оголившиеся у подножия ствола корни дерева. Но к тому моменту, как зашла речь об ожерельях, вся его расслабленность вмиг испарилась. То есть он все также продолжал производить впечатление заправского бездельника, но с примесью притворства, играя самого себя в обычном состоянии.

– Тебе очень трудно приходиться в мире людей, да? – сочувственно поинтересовалась девушка. – Кстати, где ты нашел камушек? Я представляла твой дом, когда отправляла его, но тебя долго не было. Куда именно он попал? Здесь прошло несколько часов, а в твоем мире, наверное, прошли дни вплоть до его находки, – устав сидеть, она откинулась на спину, а со спины перекатилась на живот, вытянула ноги и, подперев подбородок ладонями, уставилась большими от любопытства синими глазами прямо на любимого.