«Тетрадь» озарила меня.

Филологъ переписалъ ее. Я у него купилъ экземпляръ за два серебряныхъ рубля. И когда я вспомнилъ, что та же подпись, какую я нашелъ подъ тетрадью, принадлежала автору «Кто виноватъ» и «Записокъ доктора Крупова» — я кинулся въ университетскую библіотеку. Гимназистомъ я читалъ Крупова, читалъ и романъ; но такъ, зря, не понимая того, что тогда не договаривалъ авторъ. Въ университетской библіотек? журналовъ, запрещенныхъ для гимназистовъ, не выдавали и студентамъ. Но я досталъ все, что можно было — достать и печатнаго и рукописнаго… Весь второй курсъ прошелъ у меня, какъ продолженіе того вечера, когда я увидалъ красивыя фигурныя слова: «Съ того берега». Никогда потомъ, на протяженіи всего моего житейскаго маячанья, всей моей умственности, не испытывалъ я такого мозговаго толчка: точно подвели меня къ сильн?йшей батаре? и пустили въ об? руки весь зарядъ элекрнчества. Ни лекціи Фейербаха, добытыя въ студенческое — же время въ литографированныхъ листкахъ, ни лиловая книжка Бюхнера, ни томы Бокля, ни Милль, ни Спенсеръ, ни Прудонъ, ни «Система» Конта — ничто уже не потрясало такъ. Въ теченіе пятнадцати л?тъ прод?лывалось «подведеніе къ одному знаменателю» всего, что я прочелъ, пережилъ и передумалъ; но зав?са разодрана была у конторки п?вческой комнаты.

Въ п?вческой комнат? можно было все-таки задохнуться безъ такого удара. Университетъ никуда впередъ не тянулъ, кром? окончанія курса, а за нимъ какихъ-нибудь харчей повкусн?е. Наука совс?мъ и не выд?лялась изъ-за мелкихъ кл?токъ студенческихъ занятія; въ масс? товарищей — мальчишество, пустой задоръ, сдаванье экзаменовъ, а то — такъ безпробудное шелопайничанье, ухарство и пьянство…

Какъ-же «стихійнымъ-то силамъ» было всего удобн?е прорываться? У кого-же было общество, у кого были впечатл?нія, дающія встряску, или очищающія тебя отъ казенщины гимназиста?.. Челов?къ десять барчуковъ изъ моихъ камераловъ ?здили къ губернаторш? и въ «хорошіе» дома. Остальная братія пробавлялась кое-ч?мъ, или промежду собою убивала время въ запойномъ кутеж?. Да чего, — у насъ, въ п?вческой, были ребята все степенные, народъ работящій и б?дный, безъ всякихъ барскихъ нарываній къ разнымъ н?жностямъ, а ихъ брала-же хандра с?раго житьишка, и имъ хот?лось ч?мъ-нибудь встряхнуть себя. Ч?мъ-же? Изв?стно ч?мъ: посылался «унтеръ» за четырьмя бутылками м?стной откупной наливки и двумя полуштофами горько-шпанской, и производилась попойка. Зач?мъ? Такъ… требовали того нервы. Другую реакцію отыскать было черезъ-чуръ трудно для нашего брата. Д?лалось это ни съ того, ни съ сего, въ какіе-нибудь неподходящіе часы, иногда даже утромъ часто при полномъ безденежьи. И никто не протестовалъ противъ того, что «выпить нужно». Это чувствовалось вс?ми, точно было оно въ воздух?, точно забиралось въ кости, въ мышцы, какъ ломота и ревматизмъ. Принесутъ бутылки и полштофы, сядутъ въ кружокъ, примостившись къ какой-нибудь кровати, пойдетъ осушеніе стаканчиковъ; потомъ, когда заберетъ вс?хъ, начнется болтовня, слюнявая или бранчивая, ц?луемся или чуть не деремся, а то такъ запоемъ что-нибудь, иной разъ и «партесное». Если случится подъ вечеръ, особливо зимой, то на посл?днія деньжонки — трое татарскихъ пошевней, и валяй за р?ку Булакъ!.. про которую сложена была п?сня…

Тамъ, въ одной «избушк? на курьихъ ножкахъ», я уже въ конц? третьяго курса чуть не очутился Гоголевскимъ художникомъ изъ «Невскаго проспекта». Женщинъ я другихъ, кром? забулачныхъ, не зналъ. Ну, прокралась вдругъ какая-то жалость. Я не на шутку струхнулъ! Переломить себя было такъ трудно, что я хот?лъ лечь въ больницу; но переломиль-таки и безъ больничнаго халата. И съ т?хъ поръ зажилъ уже совс?мъ монахомъ.

Такъ вотъ въ какихъ «волнахъ жизни» купались мы. А никто изъ нашей п?вческой комнаты не вышелъ ни пьяницей, ни развратникомъ.

Сошелся со мной изъ моихъ однокурсниковъ н?кій Стр?чковъ, матушкинъ сынокъ, сонный, придурковатый; но хорошій степнячекъ. Такъ онъ ко мн?, что называется, и прплипъ: больно ужь онъ меня уважалъ за мою ученость. Я объ эту пору считался не только у камераловъ, но и у естественниковъ, первымъ химикомъ и взялся писать на медаль кандидатскую диссертацію. Ученость моя состояла, по правд?-то, въ томъ, что я свободно читалъ н?мецкіе учебники и заглядывалъ въ «Aпnalen der Chemie und Physik»; но вс? меня прочили въ магистры, въ томъ числ?, кажется, и профессора.

У Стр?чкова было большое им?нье на Волг?. Онъ жилъ «съ своими лошадьми», и ими только, въ сущности, и занимался въ сласть, да охотой. Подошли экзамены изъ третьяго курса въ четвертый. Стр?чковъ запросилъ меня съ нпмъ вм?ст? готовиться. Я этого школьнаго способа не долюбливалъ, но онъ такъ меня упрашивалъ, что я согласился. Безъ меня-то онъ врядъ-ли бы перешагнулъ въ четвертый: такой онъ, Богъ съ нпмъ, былъ первобытный обыватель. За то онъ и ублажалъ-же меня: перетащилъ къ себ? на квартиру, поилъ и кормилъ, возилъ кататься, купилъ шкапъ съ дождемъ и поставилъ его у меня въ комнат?, для утреннихъ вспрыскиваній. — Жилъ онъ одинъ, въ «барской» квартир?, и мн? его обстановка казалась совершенно даже неприличной для молодаго малаго, а роскошь-то ея въ сущности заключалась въ томъ, что въ ней было три грязноватыхъ комнаты, кром? передней, и въ спальн? вис?ли по ст?намъ ружья на персидскихъ коврахъ. Ц?лыхъ дв? своры лягавыхъ и гончихъ наполняли ее запахомъ настоящей псарни.

Къ концу экзаменовъ сталъ меня Стр?чковъ упрашивать по?хать съ нимъ «на кондицію» къ нему, въ деревню, давать уроки ари?метики, и «тамъ чего хочешь» его двумъ сестренкамъ. Онъ былъ единственный сынъ у матери-вдовы и заправлялъ вс?мъ, какъ наибольшій. Плату онъ мн? посулилъ чрезвычайную, но тогдашнему времени: дв?сти рублей за вакацію на всемъ готовомъ. Я, разум?ется, не сталъ упираться, хотя мн? не совс?мъ нравилось учительство въ барскомъ дом?. Но приходилось подумать о томъ, съ ч?мъ останешься по окончаніи курса; за мою вторую октаву казна не обязана была «строить» мн? сюртучную пару и какое ни-на-есть б?льишко.

Поплыли мы со Стр?чковымъ внизъ по Волг?, и приплыли къ его «Хомяковк?» — усадьб? на самомъ береговомъ юру, въ прекрасной м?стности. Меня «обласкали» и предоставили полн?йшую свободу безд?льничества; объ урокахъ было упомянуто больше для блезиру и такимъ тономъ, что «дескать въ іюньскій жаръ деликатно-ли васъ и безпокоить насчетъ этихъ пустяковъ». Мать Стр?чкова оказалась еще не старой, худой и кислой барынькой, бывшей больше все въ лежачемъ положеніи. Какъ она могла выносить въ своей утроб? такого байбака, какъ ея Мотя — я недоум?валъ. Д?вчурки были въ нее: зеленыя и малорослый. При нихъ — гувернантка изъ московскихъ француженокъ. Сладости мадамъ Стр?чкова была всякую м?ру превышающей. Съ ея устъ только и слетали ласкательный и уменьшительныя, относившіяся не къ однимъ д?тямъ, но и къ прислуг?: Мотя, Мака, Саня, Аннушка, Сеня, Костинька… А Костиньк?—дворецкому было, нав?рняка, л?тъ подъ шестьдесятъ. Глядя на нее и слушая ея медоточивыя р?чи, тогдашняя «кр?пость» казалось гнусной выдумкой враговъ святой Руси! Слаще такого житья, безобидн?е и миндальн?е, и придумать было невозможно. Да, и въ самомъ д?л?, мадамъ Стр?чкова ничего не знала, что твой младенецъ, ни во что «не входила», боялась только собственныхъ немощей и всякаго громкаго слова изб?гала, не меньше запаха чеснока и баранины. Я сначала записалъ ее въ «презр?нныя притворщицы»; но очень скоро уб?дился въ томъ, что никакого притворства тутъ не было. Она жила себ?, какъ евангельскій <кринсельній»; а такъ жить давала ей тысяча душъ, изъ которыхъ половина ходила по оброку, половина спд?ла на барщин?. Прикащикъ «Флорушка» в?далъ вс?мъ этимъ, а мадамъ Стр?чкова возила насъ въ длинныхъ дрогахъ на с?нокосъ и жнитво, раздавала д?вкамъ пояски и м?дныя сережки, а парнямъ — ситцевые платки. Я руку отдамъ на отс?ченье, что въ мозгу мадамъ Стр?чковой ни разу до той минуты, когда заговорили «объ ней», т. е. «о вол?», не проползла мысль: на какихъ правахъ держится ея исторически-рабовлад?льческое бытіе? Словомъ, экземпляръ былъ отм?нный, и онъ осв?тилъ для меня всю картину барскаго приволья. Дни плыли, какъ уточки въ д?тскихъ игрушкахъ, изъ одной деревянной башенки въ другую, и съ такой-же музыкой: вставали, купались, пили чай, ?ли, опять купались, опять ?ли, катались, пили чай, ?ли, купались, ?ли. Въ моемъ городишк?, въ купеческихъ семьяхъ, я видалъ почти то же; а это были крупные бары. Но сами купцы сид?ли все-таки въ лавкахъ, маклачили, плутовали, несли повинности, получала медали «за трудолюбіе и искусство», а тутъ — какое-то сказочное блаженство, богоподобное питье барской браги.

Слово «обломовщина» тогда еще не было найдено. Я въ первые дни возмущался; но выдержать не могъ: мн? стало просто см?шно, когда я окунулся выше головы въ эту стоячую зыбь кр?постнаго блаженства.

На товарища моего любо-дорого было смотр?ть, такъ просто онъ всему этому «вистовалъ». Потомъ, года черезъ три, онъ стоялъ за «эмансипацію», и его записали даже въ «красные», когда онъ служилъ посредникомъ; но все это случилось такъ, здорово живешь, по одному природному добродушно. Теперь-же онъ зналъ-себ? гонялъ на корд? заводскихъ жеребцовъ, да «закатывался» на охоту, куда и меня бралъ.