Гуттен стремительно повернулся к нему и едва сдержал гримасу отвращения.

– Хотя дон Хорхе Спира, – продолжал тот, ничего не замечая, – даже и отдаленно не явил нам образцов той жестокости, которой составили себе печальную славу Альфингер и Федерман.

Лицо Гуттена смягчилось, и он вновь принялся разглядывать лица сновавших мимо горожан. Они отводили глаза или отвечали на взгляд Филиппа взглядами подозрительными и злобными, из чего он заключил, что худая слава губернатора Хорхе Спиры распространяется и на него.

– Такова, друг мой, природа человека, – изрек хирург. – Люди из кожи вон лезут, чтобы снискать благоволение власть имущего, и сторонятся его как зачумленного, стоит ему только спознаться с несчастьями. Не обижайтесь, дон Филипп: неблагодарность – дщерь сатаны.

– Но почему, дон Диего, вы не таковы?

– Я хитер, расчетлив и удачлив. Сейчас меня называют достопочтенным, а несколько лет назад – разбойником. Я полагаю, что Фортуна улыбается вам, хотя, на сторонний взгляд, вам и не везет.

– Творится настоящее безумие, дон Филипп, – взволнованно заговорил епископ, облобызав Гуттена. – Как вы бледны, измученны и оборванны! Неудивительно! Негодяй Спира столько времени таскал вас за собою по лесам и горам! Ведь его сместили уже года два с половиной назад, заменив Федерманом, но этот прохвост так нетерпелив, что, не успели вы покинуть Коро, куда-то увел своих людей. Он даже не узнал о своем назначении.

Утерев обильный пот и залпом осушив стакан кукурузной водки, епископ чуть заплетающимся языком продолжал:

– Пришлось мне отправлять должность губернатора, хотя я ненавижу Коро. Здесь ведь никому ни до кого нет дела, никто никого не слушает, никто никому не повинуется. Губернатора могут прогнать сами горожане или же аудиенсия, а не то он просто спятит на манер вашего земляка Генриха Ремблота, который носил, уподобившись королеве Иоанне, глубокий траур по случаю кончины своей обезьянки. Тот, кто правит сейчас, начисто лишен разума – мозгу у него меньше, чем у мула. Мы с ним на ножах; я жду не дождусь, когда и его прогонят с должности. Да, кстати, – произнес он, пристально оглядев Филиппа, – если Федермана нет на свете – а я боюсь, что столь длительное отсутствие его объясняется именно этим, – никого достойнее вас на посту губернатора и капитан-генерала я не вижу.

– Но, ваше преосвященство…– начал Филипп.

– Ни о чем не тревожьтесь, мой друг, положитесь на меня.

Тут только епископ спохватился, что, заболтавшись, не представил Филиппу сидевшего рядом с ним священника – лысоватого человека средних лет с живыми и умными глазами.

– Познакомьтесь, дон Филипп, с падре Фрутосом де Туделой. Опытность его не знает себе равных, и советы его оказали мне неоценимую помощь в том, чтобы все поставить на свои места.

– Весьма рад, сеньор Гуттен, – любезно произнес священник, не вынимая сцепленных рук из рукавов сутаны. – Несколько лет назад я имел счастие побывать в вашей прекрасной отчизне.

– Падре Фрутос – ближайший друг и наперсник Бартоломе де Лас Касаса, столь ценимого нашим государем, – доверительным тоном сказал епископ.

– Вы преувеличиваете, ваше преосвященство, – отвечал священник. – В бытность мою в Толедо я был его прихожанином, только и всего.

– Сейчас я вас обрадую, Филипп, – сказал епископ, доставая из шкатулки два письма. – Это вам!

Одно письмо было от Морица, второе – от Даниэля Штевара. Оба были отправлены полгода назад. Епископ Мориц писал пространно и туманно. Штевар – точно и едко.

«Великий Камерариус, – прочел Гуттен в письме брата, – благодаря своему сверхъестественному дару увидел тебя в добром здравии и в блеске славы, о чем и написал в своих „Комментариях“, где, изложив сначала основы астрологии, приводит историю вашего путешествия как пример тех точнейших предсказаний, которые можно сделать благодаря звездам. Далее он пишет, что только удача и успех, не говоря уж о немыслимом богатстве, будут ждать тебя за порогом Дома Солнца. Сундуки братьев Вельзеров и подвалы государя будут ломиться, а императорское оружие будет покрыто бессмертной славой. Его величество Фердинанд Первый, которого я имел честь недавно лицезреть, весьма рад таким благоприятным пророчествам, как, впрочем, и Варфоломей Вельзер. Оба наказывали мне кланяться тебе.

Даниэль Штевар по-прежнему обретается в наших краях. Ходят слухи, что он намерен вступить на стезю священнослужения, а пока проводит целые часы в наблюдении за ходом небесных тел. Достойно сожаления лишь то, что он до сих пор водит дружбу с мерзостным колдуном Фаустом».

Прочитав письмо, Филипп сначала отогнал сомнения в достоверности предсказаний, подумав: «Мы ведь и вправду стояли на пороге Дома Солнца». Но потом заколебался, ибо дальнейшее оказалось совсем не таким, каким виделось оно Камерариусу: воля войска оказалась могущественнее звезд.