Капеллан, выслушав его исповедь, дал ему двадцать ударов розгой и на целый день посадил мальчика на хлеб и воду.

Прошли годы. Но время от времени снова и снова возникал перед ним прельстительный образ смуглой скуластой женщины с длинными – чуть не до самых висков – глазами. И стоило лишь появиться этому видению, как Филипп терял с таким трудом приобретенную власть над собой и своими чувствами и становился слабодушен и похотлив. Устоять перед этой новой силой было невозможно. По совету капеллана Филипп часами не слезал с седла, загоняя по полдюжины лошадей в день, подолгу сидел в ледяной воде и далеко обходил лес, где стояла хижина дровосека. Все было напрасно. Сладострастные видения становились лишь отчетливей и ярче. Филипп ощущал непреодолимое желание найти искусительницу, овладеть ею на охапке соломы.

– Сам сатана, – говорил ему капеллан, – морочит тебя, и женщины эти с татарскими лицами суть порождения сатаны. Дьявол замыслил погубить тебя и не отступится от своего намерения. В день, когда ты уступишь искушению, эти бесы, принявшие обличье женщин – а я не сомневаюсь, что это не женщины из плоти и крови, – эти дьяволицы вонзят в тебя свои когти и поволокут в преисподнюю. Берегись их, Филипп, берегись их и не давай себе самомалейшего послабления. Неустанно умерщвляй свою плоть – только тогда осенит твою душу вожделенный покой.

Много способов было перепробовано, а помогла Филиппу власяница. Только когда жесткое вервие с вплетенными в него железными нитями туго обвило его тело, расточились бесы, и окровавленный, изнемогший, но торжествующий Филипп воскликнул: «Ты победил, Парсифаль!»

Счастье еще, что такие женщины, как дровосекова жена, нечасто попадались в Германии. Только шесть раз встречались ему подобные лица за те пять лет, что предшествовали его посвящению в рыцари. В тот торжественный день он, дабы укрепить свой дух, дал в присутствии самого князя-кардинала Вюрцбурга, возведшего юношу в рыцарское достоинство, обет хранить целомудрие до своей женитьбы.

А парусник Гольденфингена плыл между тем против течения, но нестерпимый запах паленого застрял, казалось, в ноздрях.

– Ненавижу ведьм, – бормотал Филипп, – ненавижу этих исчадий тьмы: все они домогаются меня, все они созданы мне на погибель… Матерь Божья Зодденхеймская, – оборвал он сам себя, – что за чушь я несу?!

– Вряд ли я ошибся, – заметил стоявший рядом Гольденфинген. – Это сжигали ведьму, из-за ее козней погибло трое детей.

– Что ж, туда ей и дорога, – отозвался Филипп.

Уже близился вечер, когда судно пристало к берегу невдалеке от того места, где Лерх впадает в Дунай. Отсюда до Аугсбурга оставалось не более четверти дневного перехода.

– Настоятельно советую вам заночевать в «Трех подковах», – повторил Гольденфинген. – До моего постоялого двора рукой подать.

– Так я и сделаю, – отвечал Филипп, чтобы не обижать моряка.

– Поклонитесь от меня старику и моей ненаглядной Берте! – крикнул тот ему вслед. – Передайте, что назад буду месяца через два. Счастливого пути, сударь! Храни вас бог!

На этот раз у Гуттена под седлом был его любимый жеребец Лютеций, и, чуть только Филипп разобрал поводья, тот радостно заржал и размашистой рысью понес хозяина на юг под нежарким, клонившимся к закату майским солнышком. Сверху безмятежно синело небо, слева катила свои воды река, а справа плавными волнами простирался зеленый луг, вскоре сменившийся пшеничным полем и небольшим леском. Жеребец неожиданно пошел галопом, но Филипп, гневно вскрикнув, осадил его. Уже смеркалось, когда впереди появились очертания нескольких домиков. «Должно быть, это и есть деревушка Гольденфингена, – подумал Филипп. – Пора поужинать и передохнуть».

Чуть в стороне, на самом берегу Лерха, стоял добротный дом о трех этажах и под черепичной крышей. На вывеске были изображены три подковы. Бодрый старик, в котором Филипп признал Гольденфингена-отца, встретил гостя весьма радушно.

– Добро пожаловать, ваша милость! Пожалуйте в дом, а о вашей лошадке не беспокойтесь. Располагайтесь, а я отведу ее на конюшню и тотчас вернусь. У нас сегодня на ужин суп из бычьих хвостов и кабанья нога.

Из-за горизонта выплыла полная луна. У самых дверей конюшни жеребец ни с того ни с сего заржал и заупрямился. «Что за дьявол в него вселился? – с сердитым недоумением подумал Филипп. – Как только сошли на берег, прямо сам не свой».

Только после того, как он несколько раз сильно дернул за узду, Лютеций подчинился и вошел в стойло.

– Не тревожьтесь, ваша милость, – успокоил его старик. – После долгого плаванья с ними такое случается. Начинают тосковать по звездному небу и по плавному ходу вод: стоишь себе, а река сама тебя несет. У меня сын точь-в-точь такой…

Филипп хотел было сказать, что отлично знает его сына, но, верный своим правилам, смолчал и вошел в дом.

В просторной пустой комнате стояли четыре сосновых стола; уютно потрескивали в очаге поленья. Широкая деревянная, чисто вымытая и до блеска выскобленная лестница, суля покой и отдых, вела наверх, в комнаты для проезжающих; Филипп почувствовал, что устал и проголодался. Он уселся за ближайший к очагу стол, откинул голову, прижавшись затылком к обшитой дубом стене, закрыл глаза и погрузился в блаженное оцепенение.