Володя вывел антенну через слуховое окно, солдат вылез на крышу вслед за ней, поднялся к трубе и закрепил.

— Где-то уже стоят? — спросил Саша. — Или решили начать с Царского Села?

— В Петергофе и Зимнем, — сказал Якоби.

Саша подумал, что монтировали наверняка, когда он был в Гапсале. Секретность же!

— Работают? — спросил он.

— Да, — сказал академик, — Отлично!

— А где ещё будет радио? — спросил Никса.

— В Гатчине.

— Дальше не ловит? — спросил Саша.

— Что не ловит? — не понял Гогель.

— Сигнал, — объяснил Саша. — Может быть слишком далеко.

— Гатчина дальше всего от Петербурга, — заметил гувернёр.

— И мы не уверены, что там будет всё в порядке, — заметил Якоби.

— Надо повыше поднять антенну, — сказал Саша. — Где самая высокая точка в Царском селе?

— Белая башня, — доложил Гогель.

Белая башня стояла недалеко от Александровского дворца и была стилизована под донжон средневекового замка.

— Там и надо ставить и основной приёмник, и основной передатчик, — сказал Саша. — А потом можно и на дворцы раздать.

— Возможно, — проговорил Якоби.

— А в Питере какая самая высокая точка? — спросил Саша.

— Адмиралтейство? — предположил Никса.

— Вряд ли, — сказал Гогель. — Скорее шпиль Петропавловки.

— Отлично! — сказал Саша. — Значит там.

— До Москвы дойдёт? — пошутил Никса.

— Нет, — сказал Якоби, — дай Бог, чтобы до Гатчины дошло.

— А вы не пытались увеличивать длину волны? — поинтересовался Саша.

— То есть длину стержня? — предположил академик.

— Думаю, да, — кивнул Саша.

— А сколько нужно? — спросил Якоби.

— Тринадцать метров, — отчеканил Саша.

Собственно, тринадцатиметровый диапазон в советское время умельцы приделывали к радиоприёмникам, чтобы слушать «Радио Свобода». Такой приёмник был у маминых знакомых, и Саша прекрасно запомнил это написанное от руки число на приклеенном к переключателю маленьком клочке то ли бумаги, то ли светлой изоленты.

А откуда «Радио Свобода» вещала? Вот именно. Хотя, возможно, в Европе стояли ретрансляторы.

— Почему? — спросил Якоби.

— Мне так кажется, — ответил Саша. — Но, возможно, хватит шести с половиной.

— Половина длины волны, — констатировал академик.

— И сколько это аршин? — спросил Володя.

— Ну, какие аршины, Владимир Борисович! — возмутился Саша. — Аршинами пусть купцы шелка отмеряют, а мы с вами интеллигентные, образованные люди.

— И можно будет связаться с Москвой? — спросил Никса.

— Почему же только с Москвой? — спросил Саша. — С Варшавой, с Киевом, с Симферополем, с Екатеринбургом, с Омском. Я только насчёт острова Сахалин не уверен. Возможно, придётся поставить пару ретрансляторов.

— Попробуем, — пообещал Якоби. — Наверное, опять придётся увеличивать мощность.

Саша подумал, что гальванические батареи обойдутся в копеечку. С другой стороны — это же всегда так. Новые технологии на первых порах всегда только игрушка для богатых.

— Электростанцию надо строить, — сказал он.

Солнце переместилось западнее, и его луч упал на стропила сквозь слуховое окно. И осветил не самую приятную колонию плесени.

Первое, что он подумал, это, что опоры крыши надо менять. А вот вторая мысль была гораздо интереснее.

— Григорий Фёдорович, а в Киеве есть телеграф? — спросил он.

— Да, конечно, — кивнул Гогель. — Уже несколько лет.

— Мне надо послать телеграмму.

Профессор Пирогов снимал квартиру в двухэтажном особняке на Большой Владимирской улице, недалеко от Киевского университета.

Там и навестил друга профессор Фёдор Иванович Иноземцев. Они были знакомы с юности, поскольку четыре года жили в одной комнате, когда учились в Дерптском университете. Большой дружбы тогда между ними не возникло. Общительный Иноземцев то и дело приглашал друзей, которые раздражали соседа громкими голосами, табачным дымом и карточной игрой. А Пирогов предпочитал сидеть за учебниками.

Иноземцев был старше, опытнее, ему легче давался немецкий, на котором их учили. Он больше нравился дамам, ибо был высок, элегантен, любезен и имел черные волосы и черные глаза потомка вывезенного из Персии пленника, который приходился ему дедом.

Потом они были конкурентами, а не друзьями.

Иноземцев получил место преподавателя кафедры практической хирургии в Московском университете, на которую претендовал Пирогов. Вины Фёдора Ивановича в этом не было, просто Пирогов заболел сыпным тифом и опоздал к назначению.