Каждый человек страдает каким-нибудь недугом, сексуальным, душевным, экономическим или физиологическим. Незаметно для него самого этот недуг его съедает, подтачивает его жизненные силы, и, вместо того, чтобы дожить бодрым до восьмидесяти лет, он доживает в трагической безнадежности лишь до шестидесяти. Никто о нем не заботится, потому что никто его не понимает и не старается понять. Так он идет вперед, словно на жизненных костылях, и не встречает нигде сочувствия!

«Мы ведь все должны рано или поздно умереть, десятью годами раньше или позже, это культурному меланхолику безразлично. Сколько несправедливого, сколько позорного таким образом не совершится! А ты хочешь поднять свой блестящий меч Зигфрида, чтобы обновить мир!? Уступи, милая, нежная душа, погрузись в ничто, жди того, что трагически придет и должно прийти!»

«Оставь честолюбивые, суетные мечты и уступи непобедимым ужасным силам, которые таинственно тебя терзают и губят! Никто тебя не пожалеет, никто не захочет тебя спасти! Гляди смерти спокойно в глаза, она твое единственное подлинное спасение!»

Когда ты серьезно захворал, то все стараются, как только возможно неповоротливо, спасти тебя от ожидающей тебя гибели. Но никто не думает о том, чтобы познать особую тайну твоей природы. Они думают прежде всего о самих себе и о том, что было бы для них хорошо! Видеть в «чужом организме» нечто совершенно чуждое, другое — есть глубочайшее, благороднейшее искусство врача. Видеть в нем «загадку», каковой он в действительности и является!

Я никогда не принимал участия в охоте Я считаю это за трусливую подлость. Можно любоваться серной, оленем, но убивать их, тьфу! Я никогда не понимал, как можно убивать зверей исподтишка. Люди устраиваются удобно; они убивают исподтишка оленей, серн и чувствуют себя при это победителями, тьфу! Страсть к охоте такая же нелепая страсть, как и все другие. Кто подумает об этом один только час, тот откажется навсегда от этого преступного безумия; страсть к охоте я считаю нелепым суррогатом истинных высоких страстей!

Страсти, не приносящие пользы другим людям, являются абсолютным безумием. Люди считают охоту достойным занятием. Я же нахожу, что это трусливая подлость, проявление самой позорной мании — мании величия!

Гуго Вольф много сделал для «развития современной души», но так же значителен Иоганн Брамс с его душу очищающими звуками. Но чьи души очищают они?!? Души тех, кто милостью судьбы был всегда способен подняться! Те души, в глубине которых все эти песни раздавались при виде, леса, пастбища, горного ручья, озера! Художник создает «мир звуков», которые в душе другого таились молча и ждали освобождения! Художник выражает эмбриональную душу, эмбриональный дух души!

Быть в разговоре интимным — преступление, а не только невоспитанность или бестактность. Уметь сохранять всегда и везде расстояние, отделяющее нас от ближнего, не есть еще «хорошее воспитание»; это — культура сердца, уважение к чужим нервам. Разве это трудно?! Для тех только, кому это трудно! Для меня, например, это не трудно! Есть три способа приблизиться к людям: экономические вопросы, ревность, потребность обучить, помочь, прояснить. Во всех других случаях: почти патологическая сдержанность. Но в таком случае, разве можно общаться с современными людьми?! Нет, еще нельзя.

В Австрии (моя родина) я еще не признан так, как того заслуживаю. Потому что они этого еще не заслужили!

Кто не в состоянии любовной силой своего мужского сознания помочь женщинам, любимым, обожаемым женщинам, подняться к высшей человечности (добродушие, абсолютная непритязательность, обожание природы, молчаливое благородство, чтение так называемой жизненной библии, почти болезненное самозабвение, словом, чтобы в жизни дня и часа смотреть кругом удивленно-грустно-восторженно и т. д. и т. д.), — тот, удовлетворяется, к сожалению, «эстетическим восторгом», переходящим скоро в нечто иное! Женщины, которые это воспринимают с неудовольствием, принадлежат к числу духовно-душевно аристократических, чистых, способных к развитию организмов, хотя это парализует жизненные силы и расчищает дорогу меланхолии. Но тем не менее это неотвратимо поднимает их высоко над их многочисленными сестрами.

Какой-то незнакомец заговорил со мной на улице :

— Ну, ладно, мой дорогой эксцентрический Петер, вы ходите без шляпы, может быть, это действительно здоровее, чтобы избежать испарины, хотя все смотрят и смеются! Хорошо, шляпу я еще понимаю, могу еще оправдать вас. Что касается сандалий, то возможно, что у вас нет денег на ботинки, хотя на 59 году жизни, собственно, следовало бы их иметь. Меня это не касается. Но кушак, кушак, кожаный кушак, к чему он?!?

— Он соответствует моему личному вкусу!

— Ах, у вас есть «личный вкус», pardon, я этого не знал! И вы так открыто выносите его на улицу гулять?!? Всего хорошего!

Ромэн Роллан: «Верующий человек должен воздержаться силой своей воли от того, чтобы выйти из рамок своего до сих пор неисчерпанного идеализма, не потому, что Моисей или Христос запретили причинять какую бы то ни было боль ближнему и самому себе (духовно, душевно, телесно, сексуально, экономически), а потому, что причинять зло ближнему и себе самому противно человеческой природе. Это противоречит основной организации человека. Познание этого есть культура. Потому религия не должна этого предписывать, ибо это издавна заложено в нем физиологически!»