Шрифт:
«Я пришла к нему, потому что я боялась обычной, повседневной жизни!
«Когда я узнала поэта, и он говорил со мной так просто об «идеальности реальной жизни», что здесь на земле является человеческой обязанностью взять у каждого часа что-нибудь особенное, нежное, глубокое, красивое, если в эту тяжелую жизнь вы принесли с собой достаточно интеллигентности и сердца,
тогда я перестала ходить к нему в его опасную комнату поэта, где он ставит такие требования духовно-душевного порядка, до которых мы не доросли; я тогда удовлетворилась, как и прежде, тем, что выбирала из любимых поэтов то, что подходило к моей «лавочке!» К моей лавочке обыденной жизни. С тех пор я себя беспрерывно спрашиваю: как может выдержать вот уже два года Паула Ш., двадцатилетняя?!
«Неужели она не заметила, что он тиранический, неумолимый, строгий критик всех наших слабостей?!
«В ее женской душе есть что-то от Бетховена, Франца Шуберта, Гуго Вольфа, Моцарта, Гайдна, она переживает мир внутренней музыки, недоступной для нас, других, на веки!»
ПОСТОЯННЫЕ ПОСЕТИТЕЛИ.
Постоянные посетители какого-нибудь учреждения в большом городе кажутся нам несколько ограниченными, отсталыми, почти консервативными. А постоянные посетители какой-нибудь дачной местности трогательно консервативны и необыкновенно симпатичны. Перед ними, сзади них лежат вокзалы, леса, холмы, ручьи, горы, озера, они иногда слезают с целой семьей или даже без семьи, на какой-нибудь определенной станции, и там проводят все лето. Никто из друзей не может заставить их изменить свое мнение об этой местности рассказами о других местах. Пока он будет ездить туда, куда он ездит, с ним не случится ничего дурного. Ему знакомо каждое дерево, каждый куст. Он знает все приветственные слова. Дорога направо идет туда-то, налево туда, где стоят по-прежнему семь дубов. Все осталось по-старому: там, где пахло мельницей, пахнет и теперь мельницей. Для него постоянно сохраняют комнату № 7, так же, как комнату № 12 для других. Кажется, что все принадлежит ему. А разве это не так, если вы наслаждаетесь всем этим в глубине своего сердца?!
ЭВОЛЮЦИЯ.
Ты задерживаешь мое развитие...
Вы смеетесь, в 57 лет можно ли еще развиваться в каждый час своего бытия?
Развиваться можно всегда, пока дух и душа ясноэластичны.
Ты задерживаешь меня во всем,
когда ты, например, бледнеешь и дрожишь при появлении Лизы.
«Разве мне нельзя видеть Елизавету?!!» — «Можно. Но и мне можно дрожать...».
Значит, я не могу. Несчастная! Тормоз на моем колесе!
Но разве ты виновата?!
Если бы ты могла, ты дала бы мне свободу от всего сердца?!
Как это я, мужчина, мозг мира и жизни,
не подозревал еще два года назад, не знал, не рассчитал,
что ты, в моих оковах, меня больше не отпустишь?!
Эти священные слова из «Сумерок богов» Вагнера:
Бруннгильда: «На новый подвиг, дорогой герой, как бы я ни любила, я отпущу тебя!» —
не относятся к «другим» женщинам, а только к так называемым мужским подвигам, безразличным для любящей жены! Это обман! К чему же даровать свободу, если другая женщина отсюда исключается?
На новый подвиг, да, но не к Елизавете!
Но ведь Елизавета одна дает мне новую силу!
ИДЕАЛЬНЫЕ КОМПЛИМЕНТЫ.
— Знаете, мой дорогой господин Петер, с кем бы я вас лучше всего сравнил?! С японским живописцем Хокусаи, жившим 2000 лет назад. Он нарисовал, например, двух уток, а видно было, несмотря на это, целое болото, полное дикой птицей, — вот как он это делал?! А как удается вам эта pars pro toto?? — Часть, заменяющая целое?! Немного задушевности, ума и вкуса, только и всего.
— Pardon, поэт ведь не должен заниматься реальными вещами в жизни. Мы, к, сожалению, сами это делаем. Что вы можете мне на это ответить?!
— С тех пор, как я прочел ваши 50 набросков «See Yfer», я изучил свое любимое озеро Гмунден интимнее, а не только поверхностно, помощью катанья на лодке, купанья и прогулок по эспланаде!
Я сказал сегодня утром своему другу: «Прочти сперва книги Петера Альтенберга, а потом посмотрим, как ты разовьешься!?»
Архитектор Адольф Лоос из Вены: «Петер, я не знаю, хорошо или плохо «Nachfechsung», я только знаю, что теперь я могу в течение десяти лет не читать совершенно новых книг. Я получил ориентацию!»
НИЩАЯ.
Сегодня, 3 августа 1916 г., в половине одиннадцатого утра, я заговорил на углу моего переулка с одной молодой женщиной, просившей подаяния; за городом и при хорошем уходе я бы сделал из нее в течение 6 недель сказочную красавицу. На руках она держала дивнонежную, спящую, белизной сияющую девочку четырех лет. Я подал женщине 20 геллеров. Она потом сказала: «В общем и целом мне не плохо, мой муж в сумасшедшем доме, четверо детей устроены в яслях, обед я им даю с собой, а ночью они спят у меня. Я хожу стирать, получаю ежедневно 5 крон и еду. А по пятницам я прошу милостыню, я тогда стою и не работаю, так как моя маленькая Иоганна так хороша, что мне это дает больше, чем пять крон и еда. Моя красивая дочь ходит уже такой молодой на заработки!...»
НЕВЕРНОСТЬ.
Любимая, или нелюбимая, как когда,
ты задерживаешь меня в обновлении моего неспокойного, неугомонного я! Ты боишься моего рождающегося я!
Ты плачешь?! Ты обиделась?! Ты видишь, как я склоняюсь перед твоим очарованием?! Очарованием, которое меня сковывает!
Что же ты любила во мне, ценила, и даже романтически обожала когда-то?! Мои пути ведут в иные дали, но всегда вверх!
Да, Мария Сюзанна, так это началось!
Но для меня это должно остаться и кончиться. Кончиться, чтоб остаться! Так я верен.