Из последовавших за этим споров о нападениях на цветных я понял, что большинство мальчишек в общежитии преднамеренное насилие не поддерживают, но предпочитают не связываться со сторонниками жесткой линии по этому вопросу. Для незначительного меньшинства насилие же было просто «невинной забавой».

В то же время у меня также случилась неудачная стычка с одним из местных учителей. Однажды утром в понедельник, когда он был дежурным по школе, я сообщил ему, что два парня приложились к алкоголю и на выходных ужасно напились. Оба правонарушителя делали это постоянно, и все в интернате знали об их выходках.

Позже он вызвал меня и в присутствии обоих нарушителей устроил очную ставку, сказав, что если я тут же заявлю, что оба ученика были пьяны, он их немедленно исключит из школы. Подвох заключался в том, что я знал, что родители обоих мальчиков были личными друзьями учителя, и что такие суровые меры не могли быть предприняты против них только на основании моих слов.

Заставив меня признать, что это все выдумки, он меня отпустил и я вышел из кабинета, закусив губу. После случившегося несколько парней, что называется, «положили на меня глаз», а один из учителей, преподававший сельское хозяйство, следил за мной, чтобы я не проболтался об этом в общежитии. Вдобавок ко всему, некоторые ребята начали называть меня «стукачом» за то, что я в тяжелую минуту «настучал» на двух невинных пьяниц.

*****

К концу третьего года обучения в школе-интернате мой отец принял служение стать настоятелем Голландской реформатской церкви в черной ветви нашей епархии в Апингтоне. Хотя мы жили в белом пригороде, церковь отца находилась в Пабаллело, преимущественно черном поселке за городом, где он должен был служить как черным, так и цветным общинам.

Я с большим облегчением покинул школу-интернат и вернулся к своим родным, пользуясь любой возможностью, чтобы сопровождать отца на церковные службы и собрания. Таким образом мне удалось довольно хорошо узнал цветную и черную общины города. В то время политическая ситуация в Южной Африке была крайне нестабильной, и любое смешение между различными расовыми группами было немыслимым. Для большинства детей моего возраста подобное знакомство с людьми другой расы было редкостью.

Я должен был оказывать такое же почтение морути,23 африканскому священнику и коллеге моего отца по церкви, как и любому другому белому священнику, посещавшему наш дом. Директор средней школы в Пабаллело, мистер Ксаба, являлся пастырем церкви и личным другом моего отца. Чернокожие люди, которых я встречал в подростковом возрасте, которых я научился любить и уважать, были не менее умными, человечными или искренними, чем любой белый. Оглядываясь назад, я понимаю, что этот опыт сыграл важную роль в формировании моего мировоззрения, и особенно моего отношения к людям и коллегам другой расы, которое позднее проявлялось в моей жизни.

Учителя в школе, должно быть, рано поняли, что я не был начинающим ученым-ракетчиком. Не был я супергероем и на спортивной площадке. Поскольку мое чувство мяча было еще меньше, чем у ворот нашей фермы в Калахари, я не годился ни для игры в крикет, ни в регби (хотя на регбийном поле и случилось несколько проблесков надежды, при условии, что мне не приходилось касаться мяча). Но со временем обнаружилась моя сильная сторона — в беге на длинные дистанции я мог обогнать любого в округе. В семнадцать лет я пробежал традиционный 80-километровый супермарафон в Карy24 за 7 часов 19 минут и 48 секунд — рекордное время для своей возрастной группы, что сделало меня героем в школе.

Именно в школьном классе я впервые узнал о РЕККЕ. Наверное, это было судьбоносное событие, что однажды рано утром в 1976 году я оказался в классе сельского хозяйства. Этот предмет не входил в число моих любимых, к тому же его преподавал мой самый нелюбимый учитель — тот, который жил в общежитии и имел на меня зуб. Я пошел взять книгу у одного из своих товарищей, который находился в классе, и наткнулся на группу мальчишек, которые внимательно слушали, как мой одноклассник Пит Пакстон рассказывал им о спецназе, элите вооруженных сил страны. Пит объяснял, как их отбирают, а затем обучают действовать на суше, с воздуха и на море. Я был потрясен, и часто думаю, не решил ли я именно в тот день подсознательно стать спецназовцем.

В середине 1970-х годов срок службы по призыву в Южной Африке был увеличен с одного до двух лет, что стало, в основном, следствием интенсификации Пограничной войны и последующей необходимости в увеличении численности войск в оперативном районе. На воинскую службу призывался каждый белый мужчина, и я не стал исключением.

Второго января 1978 года я попрощался с семьей и на станции Апингтон сел в воинский эшелон. Моим пунктом назначения был 4-й пехотный батальон южноафриканской армии, дислоцированный в городе Мидделбург. Начиналось новое приключение.

*****

В те дни ходила стандартная шутка о том, что парни из Апингтона идут в армию, чтобы хвастаться длинными волосами и ботинками. Начальная военная подготовка стала для меня полным культурным шоком. Я никогда не мог представить, что в моем взводе будет так много англоговорящих парней. Ругань и сквернословие были невыносимы, а похабные картинки и граффити за дверями туалетов — немыслимыми. Выпивка же для меня была совершенно чуждой.

Но, Боже, я был в военной форме! И я умел стрелять! В вельде я чувствовал себя как рыба в воде. Вскоре я уже не мог выносить неподчинения некоторых призывников и их недостаточной приверженности нашей армейской подготовке. Глубоко внутри меня начало расти стремление подняться над обычной недисциплинированностью, расхлябанностью, безразличием и некомпетентностью среднего призывника.