– Ну, и кто он?

Маня вздрогнула и не ответила: слишком кощунственно по отношению к сегодняшним событиям прозвучали эти слова.

– На кухне есть макароны по-флотски, – не дождавшись ответа, сказала мать. – Поешь иди, худая совсем. И уличную обувь сними, в тапочках-то удобней, – добавила она, снова принимаясь за чтение.

Маня вздохнула, сменила туфли на тапочки, механически вымыла руки в ванной и вошла на кухню. Не включая света, стоя у плиты, она открыла крышку сковороды и лениво поковыряла там вилкой. Потом она подошла к окну и перестала жевать, изумленно глядя во двор. Во дворе, на скамейке у подъезда, сложив руки на коленях в замок, склонив голову, сидел Амин. Вся его фигура говорила о том, что он не желает никуда идти.

Маня выскочила в коридор, спешно оделась и сбежала по лестнице к Амину. Увидев ее, он обрадовался так, как будто не видел ее несколько лет.

– Почему ты не ушел? – тщетно пытаясь скрыть улыбку, спросила Маня.

– Я хотел побыть здесь еще несколько минут, – смущенно ответил Амин.

– Хочешь, поднимись к нам, мы попьем чаю? – предложила Маня, хотя понадеялась, что Амин откажется: она даже не могла себе представить, как на него может отреагировать мать.

– Нет-нет, уже поздно, я пойду, – решительно отрезал Амин, – и ты меня еще не знаешь и… стесняешься меня… и даже боишься. Но я должен тебе сказать еще что-то: ты можешь думать, что я говорю неправду, но за эти три года в России я не встречался ни с одной русской девушкой… Я и думал, что не буду встречаться. Я… мусульманин… Мои родители надеются, что моей женой станет мусульманская девушка. Та, которую они выберут для меня. И я тоже так думал… Но теперь… теперь… я не так сильно в этом уверен… И, прости, что я делаю тебя свидетелем моих сомнений… Дело мужчины – сделать женщине спокойную счастливую жизнь… Я просто понимаю, что когда твои подруги и твоя семья узнают о нас, они будут отговаривать тебя… Они скажут тебе, что я мусульманин, что я из страны, где война, где женщины носят хиджаб и не имеют никаких прав… Они скажут, что я не воспринимаю тебя всерьез, что я хочу развлекаться с тобой… И настанет день, когда ты засомневаешься во мне… Так вот, послушай. Я серьезный… И моя семья – это хорошие, достойные люди. Мои родители знают, что такое любовь. Они примут мой выбор. И вот поэтому я говорю тебе сейчас: по нашему закону молодые люди не должны спать вместе до свадьбы. И я даю тебе слово: я не буду тебя об этом просить, пока не надену кольцо на твой палец. Не бойся меня… Я хочу, чтобы твои глаза всегда сияли… так, как они сияли сегодня… И да-да, я позвоню тебе завтра на работу, как мы и договорились.

Сказав все это, Амин снова прижал Манину ладонь к своей груди и ушел в теплую ночную сентябрьскую даль.

– Так кто он? – снова спросила мать, встретив растерянную, улыбающуюся, растрепанную Маню в коридоре.

– Это ОН, – ответила Маня и юркнула в свою комнату, где, не раздеваясь, легла в постель и моментально заснула.

Наутро Маня проснулась до будильника – то ли от радости, от ли от того, что яркое, слишком жаркое для сентября солнце светило в окно.

Она огляделась, будто была в этой комнате впервые. Она заметила, что на окне висели другие занавески, что на месте старого драного кресла стояло новое кожаное кресло, что облупившаяся зеленая дверь была по-новому выкрашена блестящей белой краской.

Маня, легкая как птичка, вскочила с постели и заглянула к матери в комнату:

– Мам! А ты когда успела поменять и занавески, и дверь, и кресло?

Мать, собиравшаяся на работу в университет, посмотрела на Маню долгим пронзительным взглядом:

– Дочь, ты что?! Уже месяц назад! – Мать сделала выразительную паузу и продолжила: – Ты у Вальки на танцах с кем-то познакомилась?

– Мама, мне не хочется отвечать сейчас на вопросы, – недовольно отрезала Маня и тут же удивилась самой себе, ведь она никогда не отвечала матери в таком тоне.

Мать тоже удивилась, но не придала этому особого значения.

– Это был не вопрос, – миролюбиво констатировала она. – Это утверждение. И я хочу поговорить не из любопытства, – тут мать поправила себя, – не только из любопытства, но и потому, что ты вроде у нас за романами никогда замечена не была, поэтому я должна сказать тебе кое-что о правилах безопасности.

– Мам, о безопасности сейчас мне меньше всего хочется разговаривать, – снова недовольно возразила Маня, – и не переживай: в училище нам всю плешь этим проели. Я все знаю. И потом… потом… я не планирую ничего такого, по крайней мере сейчас. Просто разговорились с парнем и обменялись телефонами.

Маня сбежала от матери на кухню. И, дождавшись, пока та уйдет, быстро выпила чаю и выпорхнула во двор. Ей нужно было на работу. Обычно она доезжала до магазина на автобусе, а сегодня ей захотелось идти пешком. Ей хотелось надышаться этим утренним солнцем, ей хотелось почувствовать под ногами надежный московский асфальт и… помечтать о том, как вечером ей позвонит Амин.

Эта прогулка была чем-то новым. И жизнь ее ощущалась как новая. Она вдруг заметила, что дома по пути на работу были разноцветными. Заметила, что скверы все еще полны клумбами с цветами. Заметила, что улицы заполнены не одинокими невыспавшимися прохожими, а держащимися за руки парочками, которые после сладкой ночи явно не торопились разбегаться по своим делам. А она сама казалась себе самой красивой на земле. И не просто казалась, она получила этому подтверждение, взглянув на себя в зеркало после пробуждения.

Одно ей только не давало покоя. Что именно, она никак не могла для себя сформулировать. Что-то, связанное с мамой… Точнее, с ее реакцией на Манино знакомство с Амином.

Да и вообще… С тех пор как Маня приехала к маме в Москву, Маню не покидало чувство какой-то странной тоски по прежней жизни в Петухове. Она, так всегда скучавшая по маме и так рвавшаяся жить с ней, вдруг как будто разочаровалась.

Петуховская жизнь была размеренной и понятной. Бабка, которая вроде бы была всегда сердитой и скорой на расправу, теперь казалась ей… более родной, чем мать. То, что казалось в Петухове бабкиной нелюбовью к Мане, сейчас ощущалось как вид заботы: бабка Капа любила внуков как умела. Всю жизнь она учила детей, многие из которых были благодарны бабке Капе (то есть Капитолине Ефимовне) за то, что она помогла выпутаться им из их бед, буквально став им матерью. Время от времени ее уже взрослые ученики, превратившиеся во взрослых солидных дядь, приезжали к ней, пили с ней чай, вели долгие, непонятные Мане разговоры, а прощаясь, расцеловывались с ней как с самым родным человеком.