Так я просуществовал ещё некоторое время, часто падая во тьму и вновь выкарабкиваясь. Меня окружали лишь белый потолок с маленькой трещиной поперёк и отколотыми кусками штукатурки в углу, кусок окна со старой занавеской и капельница, которую исправно меняла девушка с печальными серыми глазами, к которым я уже так привык, что мог бы узнать девицу в толпе лишь по ним. Всё так же сновали вокруг меня врачи, всё так же не отпускала боль, то утихая и готовясь к новому удару, то вспыхивая со страшной силой. Наверное, я стонал, но в эти моменты сознание меркло, и я не отдавал себе отчет.

Ещё через какое-то время обстановка вокруг поменялась. Я очнулся в другой палате, стены казались ровными, как гладь замёрзшего озера. Потолок такого белоснежного оттенка, что слепил глаза до рези. На окне модные, не иначе, шторы с узором. К этому времени я уже мог немного поднимать голову, рассматривая палату и себя, укутанного простынёй. В палате имелись шкаф, какая-то аппаратура непонятного назначения, стол, стулья, тумбочка и маленький холодильник, на котором стоял телевизор. Изменился и персонал вокруг. Куда-то делись серые глаза, что меня очень тревожило, врачи поменялись. Тех, кто меня лечил, сменили серьёзные дяди, сорящие непонятными терминами. Они таскали с собой ноутбуки и серебристые кейсы, ходили, впрочем, без масок. Счастья мне это не прибавило, потому что никаких чувств и эмоций в их глазах и лицах не читалось. Просто истуканы. Лишь один, высокий, сухощавый и вечно горбящийся мужчина лет шестидесяти, с богатой, чёрной не по возрасту шевелюрой и острыми чертами лица, проявлял ко мне неподдельный интерес. Он часто сидел рядом, разглядывая то меня, то какой-то аппарат, к которому я был подключен, что-то строчил в блокноте карандашом, в отличие от коллег, которые без "лэптопов" никуда не ходили. Он даже разговаривал со мной, но я в ответ молчал. Его заумные речи мне не нравились, да и грустно было почему-то. Помимо врачей стали появляться другие лица. Под видавшими виды халатами, накинутыми на плечи, я смог рассмотреть форму чёрного цвета с шевронами и погонами. Полицейские, конечно же, куда уж без них. Значит, произошло со мной что-то из ряда вон выходящее и подпадающее под статьи Уголовного Кодекса, не иначе.

Наконец, настал день, а судя по свету за окном, стоял именно день, когда в палату вошли трое. Женщина в возрасте, невысокая, с тёмными мешками под глазами от постоянных слёз. Мужчина чуть старше, почти седой, но без залысин, здоровенный и монументальный. Его взгляд облечён спокойствием, но в глубине чувствовалась тревога. Третьим оказался парень чуть выше мужчины, тоже немаленький, крепкий здоровьем и абсолютно рыжий. Точнее, настолько тёмно-рыжий, что цвет этот граничил с каштановым. Все трое пришли в халатах, с пакетами, в сопровождении того сгорбленного тощего врача. Он провёл гостей ближе ко мне, любезно принёс стулья, а сам застыл за их спинами, внимательно глядя на меня.

Я знал, что это моя семья. Честно, я пытался их вспомнить, вспомнить моменты жизни, с ними связанные, имена, что-то ещё, но та часть моей жизни оставалась в тени. В пустоте. И всё же я знал, что это мои мама, папа и брат. От этого на душе стало теплее. Отец и брат расселись, а мама обняла меня и сквозь слёзы что-то долго причитала. Я чувствовал, как её горячие слезы текут по моей щеке. Мне тоже хотелось плакать, но отчего-то не плакалось. И ещё я не мог разобрать слов, но, немного сконцентрировавшись, всё же привёл в порядок свои ощущения и восприятие окружающего.

– Сыночка мой, бедненький, - причитала мама, продолжая реветь. – Что они с тобой сделали, гады. А похудел как. Ручки совсем худые стали, лица на тебе нет.

– Люсь, да успокойся, - раздался за её спиной низкий твёрдый голос отца. Он был до боли знаком, ведь сопровождал меня всю жизнь, но как я ни старался, ни одного воспоминания в моей голове не всплыло. А отец продолжал. – Мясо нарастёт. Главное, выкарабкался оттуда.

– Меня настораживает, что ваш сын пока не говорит, - это послышался голос врача. – Хотя речевые центры в порядке, восстанавливается он после таких тяжёлых травм быстро. И это очень странно. Потому мы и заинтересовались вашим случаем.

Какой случай? Кто такие «мы»? Я ничего не понимал из речи врача. Или не просто врача. Мама же продолжала плакать, что-то говоря. Она находилась совсем рядом, а я больше не мог смотреть на её слезы. Сердце разрывалось. Поэтому я собрался с силами и еле слышно прошептал.

– Всё хорошо, мам…

Закашлялся, пропустив из-за этого реакцию и родных, и врача, но почувствовал, что могу больше. Повторил более твёрдо, и уже, как говорится, со звуком, те же самые слова. Радости семьи не было предела, да и каланча в халате за их спинами ликовал, тут же принявшись писать в блокноте. А мама плакала уже от счастья, что-то рассказывала, обнимала без конца и края. Но вскоре положенное для визита время вышло, и врач долгими уговорами выпроводил мою семью, разрешив им навещать меня каждый день в виду того, что это идёт на пользу моему выздоровлению.

В этот день меня больше никто не тревожил. Точнее, врач пытался со мной говорить, но я молчал как партизан. Пока мне нечего было ему сказать. Лишь на утро следующего дня я признался ему, что не помню семью. Реакция того не заставила себя ждать. Врач явно ждал подобных вестей, ходил по комнате, меряя шагами пространство, эксцентрично махал худыми длинными конечностями. Затем присел рядом и заговорил проникновенно:

– Я так и знал, Алексей! Наши приборы показали нарушение в ваших нейронных сетях, и я предполагал, что вследствие травм могут возникнуть осложнения в виде амнезии!

– И что? – выдавил я из себя.

– А то, что мы на пороге открытия! – сам себе восторженно высказался человек в халате, поправляя очки.

– Вы кто? Врач? – вновь спросил я, теряя силы.

– Не совсем, - собеседник загадочно улыбнулся, воздев указательный палец и посмотрев странно. – Я учёный. Профессор медицины, профессор психологии. Зовут меня Олег Николаевич Несинский. И ваш случай, Алексей, заинтересовал меня неспроста.