– Педагогика давалась мне лучше, чем актерское мастерство.

– Пожалуй, – мягко согласился Жан-Пьер.

– Как, ты согласен?

– Я только имел в виду, отец, что на сцене ты… ты…

– Тебя слишком интересовала игра твоих партнеров, – вставила Катрин, обменявшись понимающим взглядом с сыном – нет, не сыном.

– А, вы снова в сговоре против меня, как и все эти годы?! Две великих звезды стараются помягче обойтись с неудачником… Ну, ладно! Хватит об этом… Мы отвлеклись от того, что сегодня произошло. Так что ж, может, все-таки поговорим?

– Ради всего святого, объясните же мне, что все это значит! – воскликнул, нарушив паузу, Жан-Пьер.

Тут в дверь постучали, и на пороге показался ночной сторож.

– Простите, что помешал, но я решил предупредить вас. У артистического подъезда все еще толпятся репортеры. Хотя я сказал им, что вы уже вышли через центральный подъезд, и полицейские подтвердили это, они не поверили. Правда, сюда они не могут попасть.

– Тогда мы еще побудем здесь, а если придется, останемся на ночь – во всяком случае я. В соседней комнате есть диван. Я уже позвонил жене. Она узнала обо всем из «Новостей».

– Хорошо, мсье… Я очень рад снова видеть вас, мадам Виллье, и вас, мсье, несмотря на эти ужасные обстоятельства. Мы всегда тепло вспоминаем вас.

– Спасибо, Шарль, – сказала Катрин. – Вы отлично выглядите, друг мой.

– Я бы выглядел еще лучше, если бы вы вернулись на сцену, мадам. – И, поклонившись, старик закрыл за собой дверь.

– Продолжай, отец, что же все-таки случилось?

– Мы все были в Сопротивлении, – начал Жюльен Виллье, садясь на маленький диванчик, – все актеры объединились против врага, который намеревался уничтожить всякое искусство. Наши способности весьма пригодились. Музыканты изобрели особый код и вставляли условные музыкальные фразы в ту или иную мелодию; художники, по требованию немцев, выпускали ежедневные и еженедельные афиши, используя краски и линии для передачи определенной информации. А мы в театре корректировали текст хорошо известных пьес, нередко призывая таким образом к диверсиям…

– Порой получалось весьма забавно, – вставила Катрин, усаживаясь рядом с мужем. – Скажем, в тексте было: «Я встречусь с ней в метро на Монпарнасе». А мы говорили: «Я встречусь с ней на Восточном вокзале – она должна быть там в одиннадцать». Спектакль заканчивался, занавес опускался, немцы в своих роскошных мундирах аплодировали, а группа Сопротивления быстро покидала зал, чтобы совершить диверсию на Восточном вокзале за час до полуночи.

– Да, да, – нетерпеливо проговорил Жан-Пьер. – Я слышал такие истории, но это не то, о чем я вас спрашиваю. Конечно, вам это так же тяжело, как и мне, но, пожалуйста, расскажите все, что я должен знать.

Супруги переглянулись. Катрин кивнула, когда сплелись их руки со вздутыми венами. Жюльен заговорил:

– Жоделя схватили: молодой курьер, не выдержав пытки, выдал его. Гестаповцы окружили дом Жоделя, дожидаясь, когда он вернется, а он в ту ночь был в Гавре – встречался с английскими и американскими агентами, готовившими высадку. Говорили, что, так и не дождавшись Жоделя, командир гестаповцев в ярости ворвался со своей группой в дом и расстрелял твою мать и твоего старшего брата, пятилетнего мальчика. А через несколько часов они взяли Жоделя, но мы сумели сообщить ему, что ты жив.

– О… Боже! – Бледный как смерть Жан-Пьер, закрыв глаза, рухнул на стул. – Чудовища!.. Стой-ка, что ты сейчас сказал? «Говорили…» Значит, это были только слухи? Они не были подтверждены?

– Ты слишком спешишь, Жан-Пьер, – заметила Катрин. – Умение слушать – свойство больших актеров.

– Не надо об этом, мама. Что ты имел в виду, отец, говоря про слухи?

– Немцы не убивали семьи участников Сопротивления, настоящих или подозреваемых. Они придерживались иной тактики: пытали, чтобы получить информацию; использовали их как наживку или отправляли на принудительные работы, а женщин заставляли обслуживать офицерский корпус – твою мать, безусловно, принудили бы к этому.

– Так почему же они убили ее?.. Нет, сначала обо мне. Как я спасся?

– На заре я отправился на встречу в Барбизонский лес. Проходя мимо вашего дома, я увидел выбитые стекла, взломанную дверь и услышал детский плач. Это был ты. Я все понял, конечно же, не пошел ни на какую встречу, схватил тебя и окольными путями погнал на велосипеде в Париж.

– Несколько поздно выражать тебе мою признательность, но вернемся к тому же: почему мою… мою мать и брата убили?

– Ты называешь это не так, сынок, – поправил его Виллье-старший.

– Не так?

– Ты слишком потрясен, а потому не уловил того, что я сказал о той ночи.

– Подожди, папа! Объясни, что ты имел в виду.

– Я сказал: «расстреляли», а ты говоришь: «убили».

– Не понимаю…

– До того как немцы схватили Жоделя, один из тех, кто его прикрывал, работал курьером в министерстве информации. Мы так и не узнали об обстоятельствах, ибо Жодель совершенно спокойно относился к слухам, поскольку их было полно. Слухи распространялись в Париже мгновенно и по любому поводу: ложные, неточные и правдивые. Город был во власти страха и подозрений…