Вначале не стало неба. Нет, оно не разверзлось и не обрушилось. Оно даже не схлопнулось, как в каком-нибудь фантастическом блокбастере. Неба просто не стало, а на его месте образовалось ничто. Потом, когда к нему вернулась способность думать и связно строить фразы, он неоднократно пытался описать "ничто" и каждый раз ему не хватало слов. Таких слов просто не существует, понял он много, много позже, через множество дней и ночей. И тогда он подумал, что описать "ничто" невозможно, как невозможно описать свою собственную смерть, потому что нет у нас ни таких понятий, ни нужных слов. В тот же момент он ни о чем подобном не думал. Он лишь испытывал страх, никогда не испытанный им ранее, совершенно особый страх. За прожитые им не такие уж малые годы ему не раз доводились бояться: это мог быть холодный и липкий страх перед опасностью, страх опозориться, страх боли. Все эти виды страха были ему хорошо известны и испробованы, стали знакомыми и родными. Но этот новый страх был незнаком: то была какая-то жуткая квинтэссенция всех страхов мира, слитых воедино. Это даже не был пару раз испытанный им страх неизвестного. Нет, то был страх абсолютный и беспричинный. Возможно, так страшно стало потому что все вокруг стало “не так”, неправильно, необъяснимо и непознаваемо. И дело было не только в исчезнувшем небе. Да, его не стало, но и с остальным миром тоже творилось неладное. Лес на горизонте размазался, поплыл буро-зеленой полосой и начал растекаться, как нагретый на свечке пластилин, стекая в сторону. Земля, и без того невыразительно-бурая, стремительно теряла цвет, чернея на глазах и тоже начала течь куда-то вправо, вслед за лесом. Впрочем, не только лес, но и сам горизонт вдали взял и потек как акварельные краски под дождем. Это и было похоже на дождь, только текла не вода, а неведомая субстанция, смывающая рисунок реальности. Еще немного, пронеслась ленивая мысль, и в мире не останется ничего, только чистый холст нематериальности. Потом на него можно будет осторожно нанести новую реальность, которая будет, должна, стать лучше нашей. А горизонт все продолжал растекаться и реальность уже давно должна была кончится, ведь не могло быть а мире так много реальности. Но действительность продолжала течь куда-то вправо и ей не было конца. Это же хорошо, подумал он, что ее так много, моей реальности, это же так славно. Но хорошо не было, было лишь очень страшно.

Потом действительность начала скукоживаться и вселенная, с детства полагаемая им бесконечной, стремительно начала сжиматься в точку. Казалось бы, ничего не изменилось в безумной картине: все так-же стекал направо горизонт и все также бесстрастно глядело на него жуткое "ничто" вместо неба над текущим горизонтом. А действительность продолжала и продолжала сжиматься и ее становилось все меньше и меньше, но не перед глазами, а в каком-то ином ощущение, в ощущение, которого он раньше не знал и которое воспринимал неизвестными ранее рецепторами. Вспомнилось давно читанное и неизвестно кем сказанное: "…Бездна начнет глядеть в тебя!" Только сейчас он понял эту фразу, потому что в него смотрела безглазая, равнодушная ко всему бездна. Как страшно, когда ты безразличен всем и вся и, наверное, это и есть смерть. Не старуха с косой и не замирающее попискивание больничного монитора, а абсолютное и безграничное безразличие. Впрочем, откуда тебе знать? Но есть же еще Леся, мама, несколько верных друзей. Им-то ты не безразличен? Или их уже нет? Наверное, всех их пожрало равнодушное "ничто" или же они тоже истекли потеками жизни, как этот подтекающий горизонт. Равнодушие, вот он, истинный ужас, промелькнула очередная ненужная мысль. К черту все мысли! Сейчас он мечтал только об одном: сойти с ума, ведь тогда наверное закончится весь этот нереальный кошмар. Но тот и не думал кончаться, зато закончилось время: часы перестали быть часами, а минуты – минутами и слиплись в один клубок, в котором мгновение невозможно отличить от вечности. Неужели это никогда не кончится? И как вообще что-то может закончиться, если времени больше нет, а вместе с ним исчезло и понятие "когда", оставив по себе лишь огромное, равнодушное ко всему "никогда".

…И все же это кончилось, кончилось столь же внезапно, как и началось. Краски вернулись и на горизонт и на лес вдали, да и земля снова стала бурой. Вернулся черный танк и даже равнодушные облака вернулись на синее небо. Куда-то исчезли расползающиеся по горизонту цвета и исчезло страшное "ничто" на месте неба. Вселенная, в своем неведомом неизмеряемом измерении, развернулась и снова стала бесконечной. Как будто ничего и не было, не было подтекающего горизонта, исчезнувшего неба и бездны. Но ведь были же, они несомненно были, эти бесконечные мгновения ужаса. Так чем же, во имя всего святого, это было? Можно ли вообще дать имя тому, что не укладывается в известный тебе жалкий набор терминов? Наверное, разумнее будет не думать и убедить себя, что ничего и не было, и все, что ты видел, это не более чем результаты контузии после удара проклятым "Буратино". Не получится, понял он, слишком уж реалистично выглядело расползание реальности и жуткое "ничто" вместо неба. Это же готовый оксюморон: "реалистичное исчезновение реальности" и все же, как многие другие оксюмороны, он был самым точным определением того, что произошло. Поэтому я не смогу выдернуть виденное из долговременной памяти и забыть, как ночной кошмар. Значит, с этим мне придется жить, еще даже не представляю как. Наверное надо найти людей, хоть каких-нибудь людей, и начать говорить, обязательно говорить. Ты уже никогда не сможешь забыть ужас стекающей в никуда реальности, но ты можешь попробовать облечь его в слова, приручить, сделать послушным или, хотя бы, не таким страшным. И он пошел искать живых.

Живых не было. На поле вообще ничего не было, ни живых людей, ни мертвых тел. Ведь не считать же телами или даже частями тел те обрывки обмундирования, наполненные плотью, которые щедрая южная земля уже милосердно пытается вобрать в себя. Нет, смотреть на это не следовало. Он прислушался. Сзади, со стороны поселка звенела натянутая до предела тишина, а от синеющего за полем леса слышались голоса: не то крики, не то стоны. Он пошел на эти звуки жизни, не успев подумать, что его могут встретить автоматной очередью. Впрочем нет, эта мысль все же появилась, повертелась в мозгу и исчезла, загнанная обратно в подсознание. Все что угодно, думал он, пусть даже очередь в лицо, лишь бы не эта мертвая тишина. За полем, в воронке от снаряда на краю леса он увидел первого человека. Воронка был залита водой и оттуда смотрелa голова с неопределенным выражением глаз на черном не то от маскировочной краски, не то от копоти лице. Человек в воде поднялся на локтях и стал виден трезубец на нарукавной нашивке.

– Будешь стрелять?! – прохрипел человек с трезубцем на рукаве, медленно выбираясь из воронки и не отводя взгляда от чего-то на уровне груди Вадима.

Только тут Вадим заметил, что держит огромный черный пистолет. Такие пистолеты неизвестной ему марки были в ходу у наемников, у Вадима же его отродясь не было. Ему выдали обычный автомат с напрочь стертым лаком деревянного приклада, который сейчас лежал где-то под слоями земли, тел и обломков. А вот теперь он судорожно сжимал в левой руке (почему в левой!?) это неизвестно откуда взявшееся чужое оружие. Брезгливо, как ядовитую тварь, Вадим отбросил его в сторону. Упав в лужу, пистолет неожиданно выстрелил с противным, чавкающим звуком. Барабанные перепонки еще не оправились от контузии и выстрел прозвучал глухо, как сквозь вату, но инстинкты сработали быстрее разума и Вадим плюхнулся в воронку, от страха закрыв глаза. Рядом с ним в лужу упал еще кто-то и пришлось открыть глаза, хотя делать это очень не хотелось. Оказалось, что Вадим уткнулся носом в трезубец на нашивке. Надо было повернуть голову и, сделав это, он увидел ярко-серые глаза на заляпанном грязью лице. Глаза смотрели испуганно.

– С п-предохранителя с-снял, г-гавнюк! – прошипел незнакомец, заикаясь.

– Не знаю… Может быть… – выдавил Вадим и добавил – Извините…

Было совершенно непонятно, зачем он извиняется и почему надо извиняться перед тем, кто шел убивать тебя минуту назад.

– Ты в-видел? – спросил человек с трезубцем, по прежнему заикаясь.

– В-видел – теперь наступила очередь Вадима заикаться.

– И что?

Невразумительный по форме, вопрос был совершенно понятен. Но ответа на него у Вадима не было. У него вообще сейчас не было ответов, да и быть не могло, потому что в голове был полный мрак: ни мыслей, ни чувств.

– Тебя как зовут? – новый вопрос прозвучал неожиданно.

– Вадим…

Он ответил машинально, как отвечают случайному попутчику в поезде.

– А я Богдан!

Вадим чуть было не сказал "очень приятно" и обалдело уставился на собеседника. Но тот не смотрел на него. Он смотрел в небо, в котором уже ничего не было кроме лениво проплывающих рваных облаков.

– Вадим, что это было?

– Не знаю!

– Это был… – Богдан запнулся и нехотя выдавил из себя – …Бог?

– Не знаю – повторил Вадим.

Но он уже знал: то ли догадывался, то ли чувствовал каким-то верхним чутьем астрофизика, понимал все или почти все, еще не будучи в состоянии объяснить. И это понимание зудело, сжигало мозги, рвалось наружу. Его, это понимание, надо было немедленно выплеснуть и он выплеснул его на соседа по воронке. По прежнему лежа в подернутой кровью и мазутом луже, Вадим заорал:

– Это был разрыв, чертов разрыв реальности! Она не выдержала этого блядства! Нашего с тобой блядства, Богдан! Она треснула и разошлась по швам.