Осторожно выглянув за бруствер, Вадим тут же нырнул обратно, но сетчатка глаз успела запечатлеть всю панораму боя, застрявшую в памяти каждым нематериальным пикселем моментального снимка. В центре поля зрения огромный приземистый танк медленно ползет по вспаханному полю. Активная защита частично отработала, многих пластин уже нет, но чудовище продолжает рвать гусеницами пашню и, покачивая антенной, медленно приближается к их траншее, плохо скрытой голыми ветками верб редкого перелеска. Ствол орудия грозно поводит своим черным оком, но танк не стреляет. Молчит и его пулемет. Серо-зеленые люди медленно бредут рядом с танком, устало опустив стволы своих автоматов. Лиц не видно. Что этому виной? Может быть камуфляжный раскрас, осевшая на лицах копоть или просто многодневная грязь? Второй танк застыл на краю поля, разбросав гусеницы и уткнувшись пушкой в борозду. Оттуда тоже медленно приближаются усталые люди. Они все идут и идут: ближе, еще ближе. Теперь можно рассмотреть их лица. На этих лицах одинаково деловитое выражение: люди идут убивать. Еще ближе… Теперь уже видны сине-желтые нашивки на их камуфляже, ребристые бронежилеты, пятнистые каски, тактические перчатки, зачерненные стволы автоматов. Вадим поймал себя на том, что снова смотрит через бруствер, смотрит завороженно, не в силах отвести взгляд от тех, кто будет сейчас его убивать. Справа слышится автоматная очередь, вторая… Но люди на пашне не падают навзничь и не замедляют шаг. Они все бредут и бредут вперед, по прежнему опустив оружие. Нет, это не "психическая атака" и не бравада, это всего лишь застарелая усталость. Им надо дойти до траншеи, сделать свою неприятно-привычную работу и тогда можно будет наконец лечь и отдохнуть.

И именно сейчас, в самое неподходящее время в голове вдруг начали возникать неожиданные вопросы. Например: зачем я здесь? Задавать такие вопросы было бессмысленно и все же он продолжал их задавать. Как я сюда попал? Это тоже был бессмысленный вопрос, но на него хотя бы можно было ответить… Он попал под третью волну мобилизации. В первую волну забирали мужиков с периферии: безответных работяг-разнорабочих, бомжей, алкоголиков, злостных неплательщиков алиментов и прочих люмпенов. В общем, тех кого не жалко и кому все равно загибаться-ли от цирроза печени, кормить-ли вшей в окопах. Воевали они также как и работали: фронт держали из рук вон плохо, а в наступлении от них и вообще никакого толку не было. Вторую волну набирали по-другому: заманивая нелегалов перспективой получения гражданства и уголовников перспективой досрочного освобождения. Когда зеки кончились, а нелегалы разбежались предпочтя жизнь гражданству, наверху поняли, что снова получилось неудачно и задумались. Думали они недолго и заявили что боец должен быть мыслящим, желательно с высшим образованием. Фраза прозвучала зловеще и прочитав ее в новостях, Вадим засуетился, но сделать ничего не успел. Забирали его прямо из университета, прислав наряд из двух бойцов с пустыми глазами во главе с молодым младшим лейтенантом, наверное только что из училища. Юноша очень стеснялся своей роли, прятал глаза, но когда Вадим случайно поймал его взгляд, то стало ясно, что приказ юный офицер выполнит несмотря ни на какие обстоятельства. Если прикажут, подумалось Вадиму, то также застенчиво он пойдет убивать женщин и детей, ведь приказ есть приказ, не правда ли? Тем не менее, вручая повестку, лейтенант был предельно вежлив, патрульные не делали попыток взять оружие на изготовку и вообще все выглядело весьма достойно и мило. От него не только не потребовали заложить руки за спину, как полагалось в фильмах про сталинскую эпоху, но даже не приказали идти первым. Так они и шли меж лабораторных шкафов, подобные четверке закадычных друзей, один из которых был по странной случайности не вооружен и в штатском. Вот только почему сотрудники прятали глаза, когда он проходил мимо, о чем они думали? Лишь отчаянный Тошка Кривошеев громко ляпнул ему в спину: "Сбеги, Вадя! На первом же полустанке и сбеги!" Лейтенант затравленно обернулся, сфотографировал Тошку взглядом, но ничего не сказал. Следовало бы последовать мудрому тошкиному совету, но везли их не в поезде, а на автобусах и о побеге можно было только мечтать. Да и некуда ему было бежать.

Потом было ускоренное обучение, полностью выпавшее из памяти, “автобусная экскурсия" на фронт и вот теперь этот его первый и, скорее всего, последний бой. А сейчас он почему-то стоит, высунув голову из траншеи, ждет пули в голову и задает самому себе дурацкие вопросы. Неважно, промелькнула очередная мысль, все это уже совершенно неважно. Сейчас они дойдут до нашей траншеи и весь этот ужас наконец кончится. Я хочу видеть выражение их лиц, подумал Вадим, хочу понять, о чем будет думать убивающий меня, перед тем, как выстрелить. Сделать это оказалось нелегко, потому что веки наползли на глаза в малодушном желании не видеть приближающуюся смерть. Судорожным движением он заставил себя видеть и увидел лишь что люди на поле стали еще ближе.

Пронзительный многоголосый визг заставил его обернуться, но увидеть ничего не удалось, потому что в следующее мгновение он снова перестал видеть. Наверное он перестал и слышать, да и все остальные чувства отказали. Много позже он понял, что с ним произошло нечто похожее на перегрузку, навалившуюся на электронный прибор и зашкалившую его индикаторы, затолкав их за границу такой точной, но теперь совершенно бесполезной измерительной шкалы. После этого прежде такой умный прибор становится ни на что не годен и, по меткому определению того же Тошки, начинает "показывать погоду". И хорошо еще если не перегорят предохранители. Действительно, его "предохранители" с трудом выдержали внезапный удар. Сначала наверное была ослепительная вспышка и поэтому зрение мгновенно его предало, отключилось. И сразу же на него, ослепшего, навалилось нечто огромное, мягкое и раскаленное. Мягкое моментально затвердело и попыталось раздавить Вадима о стену траншеи. Податливая добрая земля не сопротивлялась и уступала, но твердое и раскаленное было сильнее, давило страшно и в груди уже что-то омерзительно хрустнуло. Раскаленное выдавило воздух из легких и обрушилось на позвоночник, смяло лицо, сжало череп огромными тисками. Я не выдержу, промелькнула ленивая мысль, сейчас меня скрутит и раздавит. Вот еще немного, еще четверть секунды и оно сомнет меня, сложит пополам, хрустнет позвонками, переломит ноги как щепки, вдавит глаза внутрь черепа. Ну и пусть…

И тут все кончилось. Вначале долгожданный воздух ворвался в обожженные легкие и он тоже был раскаленным, этот воздух. Да нет же… Вовсе нет… Воздух был просто горячим и, самое главное, им можно было дышать. И Вадим дышал, дышал… Потом вернулось зрение, но глаза не видели ничего сквозь колышущуюся серо-бурую пелену. Слух возвращался медленнее всех остальных чувств: то ли была повреждена барабанная перепонка, то ли просто не хотелось слышать эти крики. Нет, не крики, а вопли… Вопили сзади, за траншеей, наверное это были раненые в развалинах барака. И вопили спереди, там откуда еще недавно шли усталые люди с сине-желтыми нашивками. Вопили не то от боли, не то от страха, а может виной была смесь этих таких разных чувств. Крики становились все тише и, наконец, замолкли. Наверное, некому стало вопить, лениво подумал он. Рядом послышались странные булькающие звуки и Вадим оглянулся. Лучше бы он этого не делал. Стоявший дальше по траншее человек изрыгнул из себя фонтан темной крови, постоял секунды три, строго посмотрел на Вадима пустыми глазами и осел на землю, обвалился как пустой бурдюк, из которого выплеснули содержимое. За ним виднелись такие же "бурдюки" в черных, отвратного вида лужах. Я не выдержу, подумал Вадим, я сейчас сойду с ума. Скорей бы, я же не могу больше все это видеть и слышать. Надо обязательно сойти с ума. Умереть, забыться. Наверно, я уже свихнулся, иначе почему я цитирую Шекспира? Да есть ли здесь живые?

– Буратино! – хрипит голос сзади.

Что-то впечатало человека в стену траншеи так, что, казалось наружу торчат только глаза. Но нет, там еще есть рот и этот рот выдавливает хриплые слова:

– Буратино! Суки! Буратино! По своим! Суки!

Что еще за “Буратино”? Наверное впечатанный в стену человек бредит. Да и я, похоже брежу. Все это не более, чем бред. Может быть это даже предсмертный бред, уж больно нереально-запредельным было злое раскаленное нечто. И тут Вадим вспомнил: "Буратино", так назывались системы залпового огня, выстреливающие реактивные снаряды с термобарическим зарядом объемного действия. Он даже видел эти приземистые бронированные машины с кассетой пусковых установок. Были еще более современные "Солнцепеки", но их, по слухам разнесли в пух и прах беспилотники врага. Так вот чем было то страшное и раскаленное! …Впечатанный в стену траншеи боец перестал хрипеть и теперь смотрит на Вадима бесстрастными, быстро стеклянеющими глазами. Но вот же сволочи! Так мило назвать машину для убийства! Садисты с извращенным чувством юмора! Впрочем, в этом мире, мире жестокой войны, происходило порой и не такое и за свои неполные сутки на фронте он многое понял, очень даже многое.

Оказалось, что существует два мира. Где-то там в далеком Питере находится лучший из них: прекрасный мир Леси, мир мамы, мир астрофизики, мир уютных кафе, вежливых людей и бесконечной ценности человеческой жизни. Там все мило и уютно, там тебя защищают мудрые законы и законопослушные люди, по крайней мере именно так это выглядит на первый взгляд. Может быть и там не все так уж радостно и поди знай, что творится в головах вежливых людей и насколько они законопослушны. И все же в том мире хочется жить. А здесь, в чужой стране, где по какому-то недоразумению люди говорят на твоем языке, правит совсем иной закон – беспощадный закон войны. Он позволяет многое, может быть даже все или почти все. В соответствии с ним, с этим законом, мужчины – цель, дети – помеха, а женщины – добыча. Но за вседозволенность надо платить и платой будет жизнь. Даже если тебя не нужна такая вседозволенность, то и тогда тебя все равно ждет смерть, столь же бессмысленная и бесполезная. Нет, в этом мире я жить не хочу и не буду. Но вот что интересно: в последние дни и часы тот далекий мир Питера начал отдаляться, становясь бесконечно далеким. Право слово, да существует ли он вообще, этот прекрасный мир? И существовал ли он когда-либо? Нет, конечно же не было ни Питера, ни Леси, ни кафешек и все это была лишь навь, морок. Ведь не могут же сосуществовать на одной планете и чистенькие кафешки с воспитанными людьми и женщины с распоротыми животами посреди улицы! Но и сегодняшний мир, мир войны, не должен, просто не имеет право существовать. Забыть! Забыть все, как сон и уйти, уйти куда угодно, лишь бы подальше отсюда.

Кряхтя и шипя от боли в обожженных руках, он вскарабкался на бруствер. Мир изменился. Сзади больше нет ни верб, ни последней стены барака, а спереди не видно людей, лишь стелится буро-черный дым, скрывая пашню. Подул ветер и сквозь серо-бурое стал виден огромный танк, погрузившийся в землю до середины катков, возвышаясь подобно огромному матово-черному монументу. Почему он черный? Но думать не хотелось, ни о танке, ни о том куда исчезли усталые люди в серо-зеленом. Думать вообще не хотелось и он пошел туда, откуда выползли танки и откуда вышли усталые люди. Почему именно туда? Наверное ему хотелось уйти подальше от черных луж или ему было просто все равно куда идти, потому что оставаться на месте было невыносимо страшно. Он поднял голову и увидел лишь равнодушные весенние облака на равнодушной голубизне неба, такой чистой и такой безразличной к тому, что вытворяли люди внизу. И тут мир изменился еще раз…