О к у л и ч. Умный и обаятельный враг гораздо опаснее, чем глупый и подлый.

М а т и л ь д а. Папа! Не говори таких вещей, противно слушать!

О к у л и ч. Не сентиментальничай, дочка! В политике люди оцениваются иначе, чем на товарищеской вечеринке.

М а т и л ь д а (вскакивает). Тогда это не политика… (Порывисто отходит к окну, стоит спиной к отцу. Через минуту говорит через плечо.) Это просто ненависть! (Смотрит в окно.)

Л е м а н с к а я. Признаюсь, никогда я не могла понять, для чего люди занимаются политикой! Право, все зло на свете от людей с так называемыми убеждениями.

О к у л и ч. Все зависит от того, какие убеждения…

Л е м а н с к а я. Все равно какие. Всякий, у кого есть убеждения, непременно хочет переубедить других, и от этого все беды. Ты со мной согласен, Виктор?

О к у л и ч (снисходительно). Вот и ты, очевидно, желаешь меня переубедить. Но это тебе не удастся.

Л е м а н с к и й. Все же Целина до некоторой степени права. Убеждения — вещь прекрасная, но обременительная. Зачем, скажите, всякий раз доставать из кармана тысячу, если надо купить только коробку спичек? Нет, я свои убеждения прячу подальше, как прячут в бумажник подальше крупную ассигнацию. А на каждый день у меня имеются мелкие, разменные…

О к у л и ч. А я, наоборот, всю жизнь ставил крупные ставки.

Л е м а н с к а я. Не удивительно, ведь ты был кавалерийский офицер! Ах, как ты был хорош в те годы, до тридцать девятого! Я чуть было не влюбилась в тебя.

О к у л и ч. Да, я играл и продолжаю играть на крупные, хотя мне сейчас временно не везет.

Л е м а н с к и й. Ну конечно, временно! Такая уж полоса…

О к у л и ч. Все или ничего — вот мое правило. Только так и стоит играть. Понимаешь, Людвик?

Л е м а н с к и й. Понимаю. Это наш пресловутый польский стиль. «Все или ничего». А чаще всего получается «ни то ни се».

Входит С а б и н а.

С а б и н а. Что же вы не едите?

О к у л и ч. Нам недоставало хозяйки, Сабина. Надо было подать пример.

С а б и н а. Прошу прощения. Я выходила на крыльцо. Места себе не нахожу!

Л е м а н с к а я. Ну, ты уж вообразила бог весть что… А твой негодник, наверное, сейчас явится.

Матильда отходит от окна и садится около Сабины на ручку ее кресла.

Л е м а н с к а я. Боже, как летят годы! Кажется, совсем недавно у вас в Варшаве был парадный вечер по случаю крестин Юлека! Мальчику было месяца три, а мы целых полчаса спорили, на кого он похож: на тебя, Сабина, или на Виктора.

М а т и л ь д а. Он всегда был похож на маму.

Л е м а н с к а я. Ну не сказала бы. По-моему, глаза у него совершенно отцовские. Правда, Виктор?

М а т и л ь д а. Ах будет вам! Не все ли равно, какие у него глаза, — лишь бы хорошо видели.

Л е м а н с к а я. Самое главное, чтобы характер у него был отцовский. И сдается мне, что в этом отношении он весь в отца.

О к у л и ч. Характер — результат воспитания. Должен сказать, я делал все, чтобы Юлек стал настоящим человеком.

Л е м а н с к а я. И тебе это удалось! Жизнь Юлека во время оккупации — это ведь сплошной подвиг! Да и ты, Виктор, был образцом отца-героя!

О к у л и ч. Ну, надо сказать, образцом весьма несовершенным!

Л е м а н с к и й. Не говори, мы знаем. Ты не щадил своих отцовских чувств.

О к у л и ч. Это верно. Самые опасные задания я давал собственному сыну. Но я не вижу в этом никакого героизма. Так обязан поступать каждый начальник и руководитель. Это завещали нам римляне… и наши предки.

Л е м а н с к а я. Не по душе мне эти римские доблести: слишком много в них жестокости.

О к у л и ч. Очень жаль, Целина, что они тебе не нравятся.

С а б и н а. Мне тоже они не нравятся. На самом деле эти доблести часто не так прекрасны, как думают. Они бывают сродни бесчеловечности.

О к у л и ч. Возможно, что ты права, моя милая. Я сам сейчас признал, что был небезупречным отцом.

М а т и л ь д а. Ты говоришь это неискренне, отец.

С а б и н а. Не вмешивайся, Матильда!