Просто невозможно описать, что чувствуешь, когда видишь через стекло крошечное тельце ребенка весом до 2 килограммов. С трубкой во рту, которая приклеена специальным скотчем к щеке, чтобы малыш не мог вырвать ее при движении руками. С перемотанными ножками, из которых брали кровь на анализы. Смотришь и не понимаешь, как он туда попал, почему он тут, а не в своем домике, в котором ему стоило быть еще минимум два месяца. Кожа такая тоненькая и прозрачная, что видна сетка кровеносных сосудов. Грудная клетка настолько маленькая и хрупкая, что, кажется, сквозь нее видно, как работает сердечко. Я никогда не видела таких маленьких детей и не думала, что первыми увижу именно своих.

По дороге из реанимации позвонила мужу, чтобы рассказать про первую встречу с детьми и про планы врачей на предстоящее полномасштабное обследование. Произносимые вслух слова о состоянии детей, их внешнем виде, хрупкости и о том, какие они крошечные, врезались мне в сердце. Как будто просто осознать было одно, а произнести – совсем другое. Фонтаном брызнули слезы. Я сползла на холодный пол больницы и рыдала. От страха, жалости к ним и себе, от беспомощности, непонимания перспектив и отсутствия плана. Полная черная неизвестность, в которой от меня мало что зависит. Я как будто сторонний зритель всего происходящего и не в силах переключить на другой канал. Все, что могу сейчас, – просто сидеть и смотреть, что происходит, не зная сценария и не имея возможности что-то в нем изменить.

В такой неизвестности пройдет еще не мало дней и даже месяцев моей жизни. Дорога в реанимацию роддома и обратно в палату на 40 дней станет для меня коридором страха, по которому я буду идти каждый день, не зная, что на этот раз мне предстоит увидеть или услышать от врачей.

***

Мы все разные, поэтому наши стратегии проживания страха и горя могут сильно отличаться. И здесь очень важно прислушиваться к себе и полагаться на ощущения от ситуаций, мест, людей, которые дают силы, уверенность, поддержку. Кому-то намного легче справляться в окружении единомышленников или тех, кто столкнулся с такими же проблемами. Я же сразу после родов готова была разделять пространство только с близкими мне людьми. Сознание и психика давали четкие сигналы, что лично для меня это наименее травматичный вариант.

Среди «сестер по несчастью» в моей палате мне было тяжело. Тяжело было видеть вокруг себя чужих людей, раздавленных горем. Одна девушка постоянно плакала, отвернувшись к стене. Вторая почти сразу бросилась ко мне рассказывать, что они тут уже неделю, а ребенку не становится лучше. Я и без того уже почти сутки плавала в ванной, наполненной ужасом и страхом, а в этой палате как будто сорвало кран, и эти страх и ужас с огромной силой стали литься, затапливая весь пол и расползаясь по пространству дальше.

Мне нужны были силы и условия для того, чтобы справиться со всем происходящим. Я понимала, что мне критически необходимо быть одной в пространстве, чтобы не расплескивать силы на других и иметь возможность аккумулировать энергию для себя. Поэтому через два дня после родов был организован мой перевод в платную одиночную палату.

По тем же причинам я не любила ходить в столовую нашего отделения в роддоме. Ведь там нужно садиться за стол с девушками, у каждой из которых своя история. Кто-то тут впервые, а кто-то уже долго. Между вами за столом или повисает молчание, или кто-то начинает говорить, но это всегда обременяло меня.

Когда кто-то рассказывал, что ребенок идет на поправку, это контрастировало с тем, что лично у меня хороших новостей не было. Когда же соседка по столу начинала озвучивать свои переживания из-за неутешительных прогнозов, это подсвечивало мои собственные страхи, меня начинало немного тошнить.

Иногда девушки пробовали спрашивать, как дела у меня. Я почти никогда не отвечала. Не хотела вдаваться ни в какие подробности и рассуждения, лишний раз проговаривать то, что тяжело произносить. Поэтому предпочитала есть в тишине. Иногда так не хотелось никакой коммуникации, что я брала тарелку и проскальзывала к себе в палату поесть, за что меня безусловно ругали. Но критика и топанье ногами персонала меня не так заботили, как необходимость спасать себя и свою психику.

***

Стрессовое событие очень сильной интенсивности или продолжительности может значительно менять восприятие каких-то простых и обыденных вещей. Травмирующими вдруг становятся образы, вопросы, слова.

Через пару дней после родов у меня пошло молоко, и мне сказали собирать его и носить детям семь раз в день. Каждый раз по дороге в реанимацию с порцией молока я старалась двигаться по коридорам как можно быстрее. Не хотелось ни с кем встречаться по дороге. Особенно тяжело было видеть матерей с грудничками на руках. Я всегда отводила глаза или смотрела в пол. Невозможно было видеть женщин, держащих малыша, потому что я такой возможности была лишена. В роддоме за все время мне посчастливится держать детей на руках всего лишь два раза. В остальное время можно было только следить за ними в аквариумах и надеяться, что все как-то образуется. Поэтому при виде грудного ребенка, кричащего в объятиях матери, я испытывала боль, стыд и зависть. Хотелось побыстрее уйти, проскочить мимо этого визуального примера того, что у меня все не так.

Мне тяжело давались посещения одной из уборщиц моей палаты. При каждом случае она спрашивала про детей: «А почему в комнате пусто? А чего одна лежишь в палате? А где ребенок? Ну ничего, скоро уже переведут и будешь гулить их тут». Возможно, она даже не понимала, как больно делает своими вопросами. На первых неделях они сильно давили, потому что я испытывала стыд, отвечая вслух, что дети не со мной, а в реанимации. Ведь так было не у всех. У большинства дети рождаются, и все с ними хорошо, они уезжают с мамой домой. А мои дети под медицинским присмотром, потому что родились в очень тяжелом состоянии. Именно тогда я научилась говорить «нет», «я не считаю ваш вопрос уместным», «я не желаю поддерживать этот разговор». Мне нужно было сберечь себя, поэтому курс молодого бойца по дисциплине «жесткая защита личных границ» был пройден очень быстро. Теперь я не допускаю в свой адрес никаких неприятных для себя вопросов.