— Я считаю, что имперцы тут правы, — сказала Донни, — мы не можем насильственно вмешиваться в чужую жизнь.

— А разве наше существование — уже не насилие? — возразил Авис, — и разве не в наших силах сделать его лучше?

— Не знаю, — ответила Хардред, мечтательно глядя на небоскрёбы вдали.

Через два часа в Сэймэе наступила ночь. За окном яркими точками светились огни небоскрёбов, между которыми сновали гигантские голограммы мультяшных зверушек и девушек, рекламирующих какую-то местную продукцию. Карл и Хардред недолго полюбовались непривычной, экзотической красотой города — после полного экскурсий и всяких диковинок дня им хотелось отдохнуть от впечатлений. Они разобрались с очередной автоматической системой, которыми так славилась империя Синто, и окно номера обрело вид ещё одной стены, а города с голограммами стало не видно. Лампы на потолке тоже потускнели, и можно было готовиться ко сну.

— Давай, может, э-э… попробуем? — робко сказал Карл, переодеваясь в ночную одежду.

Только недавно он был самоуверенным апологетом проекта «Логика», а теперь чувствовал себя полным идиотом — как на Великородине ему было трудно в так называемой «личной жизни», так и теперь мало что изменилось.

— Не надо, — резко ответила Хардред.

Карл в растерянности отвёл от неё взгляд и оглядел комнату — раздвижные ширмы, пёстрые вазы, циновки на полу…

— Это из-за меня? — спросил он.

Хардред посмотрела ему в глаза.

— Нет, из-за меня. Ты меня плохо знаешь, Карл. А ты хороший человек, и я не хочу тебе зла.

— О чём ты говоришь?

— Помнишь, я тебе говорила, что я — это я?

— Тебе нравятся женщины? Я пойму, если так — я разрушитель или кто?

— Нет, не в этом дело. Это сложно… объяснить, — Хардред замялась.

— Ну ладно, — Авис посмотрел на Донни с недоумением, гадая, что же она имела в виду.

Об этом случае ни Карл, ни Хардред не вспоминали. В конце августа 987 года пассажирская каравелла вернула инициатов с Мисимы обратно в Тёмный Замок, и снова началась напряжённая учёба. История сменилась экономической теорией, а религиоведение — психологией. Количество часов мятежеведения и естественных наук, практически полностью превратившихся в химию стараниями Штейнштейна, возросло.

Фридрих был недоволен результатами своей пропаганды на Мисиме. Он сидел безвылазно в своей комнате и отказывался говорить с кем-либо, даже с Карлом и Хардред. Казалось бы, ему должны были поднять настроение плакаты, расклеенные Ависом в коридорах Замка, и несколько инициатов, выразивших свою готовность начать строить Дворцы Справедливости хоть сейчас. Но он оставался мрачнее тучи, погружённый в свои мысли.

Карл и Фридрих не разговаривали целый месяц. За это время Авис сам изложил основы их учения заинтересованным инициатам — коммунисту Эртину, анархисту Артемису и не определившейся с идеологией Йаванне (так звали в Тёмном Замке Хелен). Свободолюбивая девушка привела к Карлу двух своих друзей, которые тоже хотели узнать больше о проекте «Логика». Авис был рад хотя бы такому количеству слушателей, однако говорил как-то неуверенно, словно сомневаясь в идеях, некогда завладевших им. Что же случилось? Почему он вдруг перестал верить в их победу? Неужели Хардред и Грюнвальд поняли что-то, чего он сам не понял, и что могло быть важным изъяном в, казалось бы, простой и логичной идеологии?

В то время Карл и Фридрих даже не здоровались. Но однажды Авис увидел, как Рубер идёт к нему по коридору. Заметив друга, Грюнвальд поднял правую руку.

— Привет, — твёрдо сказал Фридрих.

— Зачем ты используешь этот жест? — удивился Карл, — такого я за тобой раньше не замечал.

— Что, трудно его выучить? Это классическое древнеримское приветствие.

— А ещё его используют радикальные гюнтеристы вроде Велеса и Брунгильдии.

— Эх, Карл, — вздохнул Грюнвальд, — всё изменилось, а ты, как Лейба, будешь до последнего отстаивать общечеловеческие ценности.

— Я не понимаю…

— Скажи-ка, что тебя привлекло в проекте «Логика»?

Карл задумался и через полминуты ответил:

— Свобода, возможности, отсутствие маразма. Кажется, что люди могут жить проще, чем они сейчас живут.

— Ах, ты не понял сути. Что мне с тобой делать? Главное — сила, власть. Сила духа — вот что.

— Я тебя не узнаю, Фридрих, — Карлу было тяжело слышать такое от своего бывшего единомышленника.

— Это ты всё отрицаешь существующий порядок вещей как заправский одержимый, Карл, — слова Грюнвальда били всё больнее, — тебя хлебом не корми, а только дай противопоставить себя обществу!

— Ты знаешь, что всё это не так! — возразил Карл.

— Так, так… — едва заметно улыбнулся Фридрих, — а о самом обществе ты подумал? Я вот задумался и вот к каким выводам пришёл. И на самом деле они не так уж сильно противоречат моим предыдущим идеям.

Карлу казалось, что разумом его собеседника овладела теория из какой-то неизвестной книги. И это были явно не труды Маркса, Энгельса или даже Руденко.

— Какую хрень ты прочитал за этот месяц? — с подозрением спросил Авис.

— Книгу Велеса, Карл. Всего-то. Не того Велеса, которому поклонялись на Древней Земле, а нашего. И теперь понимаю, почему всякие Штейнштейны и Ребеллии дрожат при одном лишь её упоминании.

— И что же тебе открыл Велес? — саркастически поинтересовался Карл.

— Недостающий компонент моей теории, — ответил Фридрих, будто внезапно прозрев, — это вера.

— Религиозная?

— Да, — кивнул Грюнвальд.

— Ты сам говорил, что она не нужна, — парировал Карл.

— А как тогда объединить всех? — повысил голос Фридрих.

— Для этого хватит идеи проекта «Логика».

— Нет уж, не хватит, — отрезал Фридрих.

— И какую веру ты собираешься насадить?

— Язычество. Исконную, естественную для людей религию.