Это была песня “Разными путями” Андреаса Бурани [29] – размышление о разлуке, о том, как мы выбираем разные дороги, о том, что бессмысленно спрашивать, что нас объединяет, а что разделяет, ведь ясно, что все мы просто ходим по кругу. Можно ли заставить чужое сердце биться быстрее, чем собственное? Валентина и Ривейро не знали немецкого, но потерянный вид Астрид Штраусс, грустная красивая музыка и вся обстановка комнаты с ее атмосферой хаоса и заброшенности – все указывало на то, что женщина искренне скорбит.

– Астрид Штраусс? – спросила Валентина, осмелившись разрушить магию хрупкого мира печали, в который они так бесцеремонно вторглись.

Женщина медленно обернулась, словно пытаясь вернуться к знакомой реальности, которая ее совершенно не радовала, – наверное, в собственных мыслях ей было куда лучше. Она кивнула. Валентина несколько секунд рассматривала Астрид Штраусс. Было ясно, что та пропустила первые три стадии горевания и сразу перешла к грусти. Ни отрицания, ни гнева, ни торга. Она отдалась боли и тоске.

– Вы из полиции?

– Из гражданской гвардии, – уточнила Валентина. – Вчера капрал Роберто Камарго, наш коллега, ездил с вами на опознание тела профессора Карсавиной.

Астрид Штраусс снова кивнула, хотя, казалось, ей совершенно все равно, кто перед ней. Валентина внимательно ее разглядывала. На вид Астрид было не больше тридцати пяти. Детское личико и длинные черные дреды куда больше подходили студентке, чем преподавательнице. Она была одета опрятно и со вкусом, но при этом напоминала хиппи – что-то среднее между классическим и неформальным стилем. Влажный блеск в серых глазах.

Коротко произнеся слова соболезнования, лейтенант приступила к допросу. Для начала следовало помочь Астрид Штраусс расслабиться.

– Вы давно знаете Ванду Карсавину?

Женщина почти улыбнулась, как если бы лишь сейчас осознала что-то, о чем раньше никогда не задумывалась.

– Да нет. Три года или чуть меньше, хотя казалось, что гораздо больше, мы же виделись каждый день.

Голос монотонный и странный выговор, звук “р” выходил как будто с надрывом. К тому же испанский Астрид оставлял желать лучшего.

– Виделись каждый день? Работали вместе?

– Мы живем вместе. В одной квартире во Фрайбурге.

– Это в Германии, да?

– Да. Мы обе работаем в Университете Альберта-Людвига. Она ведет… вела курсы по Средневековью, истории и археологии. Mein Gott [30] , ведь теперь она больше никогда… Не могу в это поверить. – Астрид Штраусс умолкла.

Валентина поторопилась задать новый вопрос, чтобы та не успела снова провалиться в меланхолию.

– Вы с Вандой преподавали одни и те же предметы?

– Ой, нет, мы просто вместе в отделении археологии. Я преподаю древнюю историю и социальную антропологию. В Сантандере мы собирались рассказывать об обществе раннего Средневековья, их верованиях, – она с трудом выговорила последнее слово, – и обычаях. Архитектура, одежда, еда, культ мертвых… Ванда искала сведения об одном архитекторе, который некогда приехал в Испанию с севера, она считала, что он построил моту… то место… где ее нашли.

– А почему ее интересовало, кто построил моту? Она хотела установить авторство?

Профессор вздохнула:

– Полагаю, что так. Ванда всегда стремилась добраться до истины. Она везде могла обнаружить двойной смысл, тайну, чтобы… как это по-испански?

– Разгадать, – подсказал Ривейро.

– Ваши отношения ограничивались профессиональными интересами и тем, что вы жили в одной квартире? – спросила Валентина.

Астрид Штраусс некоторое время смотрела на нее молча. В глубине прозрачных серых глаз Валентина прочла ответ.

– Да. Это были отношения… ограниченные. Какое-то время мы встречались, но очень недолго… Das ist schnee von gestern [31] , как говорится. Она не как я. Она вообще не была ни на кого похожа. Она была свободной, любила людей, а не их пол.

“То есть спала со всеми подряд”, – подумал Ривейро.

– Вы не знаете, она в последнее время состояла в отношениях?

– Нет. Не думаю. Сомневаюсь. Ничего постоянного, по крайней мере. Работа была ее жизнью. Она увлеклась археологией пещер и много путешествовала, участвовала в раскопках.