После чая, если вечер был не слишком ветреным, Стах возил Франческу кататься в запряженных лошадьми санях, она глядела на встававшую в небе луну, освещавшую обратный путь к их огромной вилле, весело и приветливо сиявшей вдали всеми своими окнами, будто океанский лайнер, прислушивалась к фырканью лошадей, мелодичному позвякива-нию колокольчиков и, пригревшись под меховой полостью в своей длинной собольей шубе с поднятым воротником, закрывавшим скулы и щеки, часто ощущала на лице катившиеся из глаз слезы. Но то были не слезы счастья, которые высыхают, едва пролившись. Нет, они скорее являлись следствием внезапной печали, что накатывает на человека в редкие минуты высшего наслаждения — так познание окружающего мира всегда несет в себе предчувствие утраты, беспричинное и необъяснимое.

Франческа осваивала искусство пользоваться огромным серебряным самоваром, занимавшим традиционное почетное место в столовой на круглом, покрытом кружевной скатертью столике, и постепенно знакомилась с толпой слуг, встретивших ее со смешанным чувством неприкрытого обожания и бьющего через край любопытства. Она неожиданно обнаружила, что оказалась фактически окруженной… она никак не могла подобрать нужного слова, нет, не штатом — здесь не было никакой субординации, — и не случайным обслуживающим персоналом и уж подавно не прислугой, которую можно прогнать. Скорее всего, судьба забросила ее в особое племя, где о каждом следовало помнить и заботиться как о родственнике.

Благодаря замужеству она окунулась в совершенно незнакомый уклад жизни, той жизни, в которой была Маша, самовластно и споро выдвигавшая, как будто это было само собой разумеющимся, ящики комода с бельем хозяйки, чтобы с величайшей тщательностью сложить каждую вещь; Маша, которая вешала ее купальные халаты на плечики, завязав на них пояса и застегнув на все пуговицы так, что, когда понадобится, их невозможно было быстро надеть; Маша, которая в соответствии с собственным представлением о том, как следует хранить шарфы, шали и платки, сортировала их по цветам, а не по размерам и назначению, так что старый любимый шарф имел обыкновение теряться среди множества других; Маша, заходившая в ванную комнату, когда госпожа принимала ванну, с нагретым и уже развернутым полотенцем, чтобы принять ее из воды и обернуть теплой тканью.

Уже через несколько недель Франческа почувствовала, что ей невероятно комфортно жить под присмотром Маши, и позволяла ей расчесывать себе волосы и даже помогать надевать белье, убежденная заверениями Маши, что княгиня Татьяна, мать Стаха, дозволяла ей делать это, когда под рукой по той или иной причине не оказывалось горничных.

— Правда, Маша? — с ленивым интересом вопрошала Франческа и, расслабившись, позволяла осторожно расчесывать себе волосы, одновременно представляя себя со стороны, раскинувшуюся в бархатном халате на груде подушек в кружевных наволочках, пока преданная прислуга ухаживает за ее волосами. Ей стоило лишь заикнуться о любом предмете роскоши, и его немедленно приобретали, или достаточно было лишь указать на любое украшение, чтобы оно отныне принадлежало ей, как в случае с товарами от того человека, Картье, что приезжал к князю Валенскому предложить драгоценности для его жены. Да, думала Франческа, теперь я и хожу как княгиня, даже не задаваясь вопросом, что это значит.

Наведя справки среди приятелей, Стах узнал, что самым опытным специалистом-гинекологом в Лозанне считается доктор Анри Аллар. Он владел частной клиникой, представлявшей собой небольшую, прекрасно оборудованную современную больницу, услугами которой очень любили пользоваться состоятельные женщины со всех концов света. Он сообщил Франческе, что она может ожидать ребенка где-то в конце мая. До февраля ежемесячные визиты Франчески к доктору были краткими и не особенно докучали ей, лишь ненадолго отвлекая от бесконечных бесед, которые они вели со Стахом. Но однажды доктор Аллар, склонившись над ее животом, необычно долго выслушивал его стетоскопом, а потом, предложив задержаться в кабинете, заговорил с ней куда веселее, чем имел обыкновение, хотя пребывал в хорошем настроении постоянно.

— Мне кажется, у нас есть сюрприз для князя, — заявил он, чуть ли не подпрыгивая в своем кресле. — В прошлом месяце я еще не был уверен и не стал ничего сообщать вам, но сейчас твердо убежден: я отчетливо слышу стук двух сердец, причем одно на десять ударов в минуту бьется чаще другого. Вы носите двойню, моя дорогая княгиня!

— Сюрприз только для князя? — от удивления Франческа повысила голос.

— В прошлом вашей семьи уже были близнецы? — спросил доктор.

— В прошлом? Я не знаю… нет, не помню ничего такого. Доктор, как мне себя вести?.. Двойня — это, наверное, труднее… Не могу поверить… близнецы… Вы уверены? Может быть, сделать рентген?

— Я бы предпочел пока подождать. Может быть, в следующем месяце. Но два сердца бьются раздельно, так что сомнений быть не может.

Он сиял, глядя на нее так, словно только что вручил ей золотую медаль. Но сама Франческа была еще не в состоянии разобраться в собственных чувствах. Она до сих пор не могла поверить в реальность существования одного ребенка, что уж говорить о двойне! Порой она мечтала о ребенке, непременно мальчике, который лежал бы у нее на руках, очень похожий на Чарли Маккарти, и осмысленно реагировал на ее обращения к нему. Счастливые, смешные мечты! Но чтобы двое!

— Итак, дорогая мадам, — продолжал доктор, — в следующем месяце вам придется показаться мне дважды, а потом, спокойствия ради, будете приезжать на осмотр каждую неделю, и так до тех пор, пока ваши детки не заявят о своем желании появиться на свет. Хорошо?

— Ну разумеется, — ответила Франческа, с трудом соображая, что говорит. Совершенно неожиданно ее волшебные мечты рухнули, как внезапно лопается мыльный пузырь. Сейчас она думала лишь об одном — поскорее сбежать отсюда, добраться до виллы и там постараться свыкнуться с новой реальностью.