– Вот же колошская морда! – с недовольным видом ругнулся Сысой: – Опять оставил тебя одну? – указал глазами на вновь вздувшийся живот дочери, и стал раздеваться. По пути его накрыл ливень, одежда была сырой.

– У него важные дела с фермерами. – Да и не одна я.

На ранчо жили три индейские семьи из Росса, зять зазвал их на свои корма. Под его началом они вспахали и засеяли поля, пасли скот, делали все медленно, лениво, но и денег не просили, работали за прокорм.

– А я при прошлой поездке в Росс заходила к матери! – Марфа как-то настороженно взглянула на отца. – Голова её была не покрыта как у русской женщины, две черных косы неубранными висели по плечам.

– Хорошо, что не забываешь! – одобрил ее Сысой.

– Её мужа увезли, но она за ним не пошла и детей не отдала.

– И правильно. На Ситхе нет ничего хорошего: колоши злые, круглый год наша сырая зима.

– А если она с детьми поживет у нас?.. Хотя бы до лета. Ты не будешь сердиться?

– Да пусть живет сколько хочет, лишь бы Емеля согласился.

Марфа повеселела, с благодарностью обняла отца. Он осторожно потрогал ее живот.

– Ого! Скоро уже.

– Не скоро, – весело защебетала дочь, становясь похожей на прежнюю, беззаботную девочку. – Два месяца еще.

– Мать будет рядом – мне спокойней. – И признался: – Боюсь я! Моя богоданная отошла к Господу при вторых родах. – Подумав, поправился. – Правда, не при самих родах, но тоже с большим животом.

– Ты ничего не говорил о ней, – как в детстве стала ластиться дочь.

– Не говорил… Вспоминать тяжко. – Обнял за плечи присевшую рядом Марфу.

– Что в Россе?

– Сторговались. Флаг спустили, а денег, говорят, не получили. Продали или не продали – не понятно, но собрали в кучу, все, что можно увезти, загрузились и беспечально бросили. Мне наказали сторожить крепость, пока Суттер не отдаст долгов и не пришлет своих людей. А что там сторожить? Разве индейцы растащат острожины на бараборы? Так зачем им? Они живут в своем посаде.

– Если сторожить – надо там жить? – отстранилась и пытливо взглянула на отца Марфа.

– Так тут рядом. Кого там, пятнадцать верст, а то и меньше. Можно каждый день видеться.

Дочь нахмурила лобик, задумалась, встала, загремела горшками у печки.

Промышленный, ставший сторожем, вернулся в Росс, обошел крепость, прикрыл двери, запер дом правителя, выбрал себе для житья будку воротника, стал утеплять ее и класть печку из битого кирпича, которого много осталось возле кирпичного заводика. Из индейской слободы доносились звуки бубна и песни. Пока хватало еды, тамошние жители не задумывались о будущем.

Весной дочь родила сына, что очень обрадовало Емелю, а вскоре из Ново-Архангельска опять пришел «Святой Константин». Ветер дул с западной стороны, сносивший его на прибрежные камни. Нерешительно поболтав мачтами на волнах, бриг отправился в Малый Бодего, высадившиеся компанейские служащие погнали туда скот. Полсотни индейцев, живших в посаде, вяло и неохотно помогали им перетаскивать грузы на факторию. Зато Емеля, зять Сысоя, бойко крутился возле начальствующих, помогая в сборах и выискивая свою выгоду.

– Остатки скота забираю до следующего транспорта, – весело сообщил тестю. – Без платы деньгами. Но, скот компанейский, а приплод мой, – подмигнул.

Среди индейцев, все еще живших при Россе, зять Сысоя уже высмотрел надежных бакеров, пересчитал скот и велел пасти его на незасеянных полях, а тестя просил следить за ними и обо всем докладывать.

Суттер так и не прислал своих людей для работ. Возле Росса поля не засевали, и они зарастали диким овсом. Емелю это радовало: не надо было, как раньше, далеко отгонять скот, он пасся на виду жителей Росса. Из индейской слободы все реже доносились песни, тамошних жителей становилось меньше, некоторые, оставшись без работы, возвращались в свои деревни. Бакеры и те, что находили пропитание возле крепости, сбросили рубахи, которые их вынуждали носить, но женщины теперь добровольно укрывали грудь лоскутами, а бедра – короткими ситцевыми и кожаными юбками. Мужчины носили штаны. Все они ловили рыбу, копали корни, по-русски засаживали огороды, иные даже пытались выращивать ячмень. Русская жизнь как волна прибоя нахлынула в место, называвшееся прежде Мэд-жы-ны, и ушла, оставив после себя много новшеств и смешанного потомства северной крови.

Поля трех ранчо были засеяны, под началом приказчиков Суттера, но к лету стало ясно, что урожай будет плох. Вины людей в том не было, по всей Калифорнии год выдался неурожайным. Здешние жители, искавшие прежде защиты у Российско-американской компании, уже не могли жить как в старые времена, питаясь от природы. Им нужна была кое-какая одежда, другая еда и кое-какие удобства, которых не знали предки, а для этого нужны были деньги. Все это лучше всех понимал проворный креол Емеля, умело пользовался нуждами помо и мивоков, собирал возле себя работников по родству и языку. На ранчо жили два с половиной десятка помощников-пеонов, которые работали теперь на него и благодарили за приют. Среди них были граждане Мексики, дети русских и эскимосских беглецов. А Сысой все больше отстранялся от хозяйства зятя, уединяясь в крепости.

Изредка приходили суда, чтобы забрать из хозяйств Росса пшеницу, которая шла в счет долга Суттера. Матросы и приказчики, прибывавшие с транспортами, жаловались, что англичане плоховато снабжают северные колонии. От них Сысой узнавал противоречивые слухи о новом хозяине здешних мест. Одни говорили, что Суттер еще в Сан-Франциско отдал половину долга, другую передал доверенному Компании Стюкарту, но тот скрылся с деньгами. Другие утверждали, что Компания не получила с капитана ни реала. Поскольку Сысою все еще платили жалованье, понятно было, что Росс продолжает оставаться собственностью Компании.