– Везите прусака-штурмана! – приказал он матросам и остался в деревне.

Капитан, не рискуя судном, приказал спустить все паруса и стоял на якоре. Новость о нерусской деревне обрадовала его, и он отпустил помощника. Прусак-штурман легко разговорился с немцами, обосновавшимися на Большой реке. По их словам гражданин Мексики швейцарского происхождения капитан Суттер арендовал у правительства Калифорнии здешние земли, устроил шесть деревень и достраивал крепость в двух миляхот Бо льшой реки, в миле от правого притока, который они называли Рио-Американо.

Немцы наперебой расхваливали капитана, который со своей гвардией из гавайцев отличился перед правительством Мексики во время мятежа сепаратистов сержанта Кастро. К нему со всех сторон света стекались толпы переселенцев: американцы, немцы, ирландцы, испанцы, мормоны, пуритане. Местные индейцы работали на его полях за два реала в день и пропитание. Суттер завел лесопильные заводы, построил паровую мельницу, владел двенадцатью тысячами баранов, табунами лошадей и стадами скота по полторы тысячи голов и всем этим руководил из своей крепости.

Сысой слушал штурмана и удивлялся способностям человека, сумевшего так быстро создать свою страну на недавно еще дикой, никому не известной земле. С гребцами и штурманом он остался на ночлег в гостеприимном селении. А ночью, гавайцы, одетые в зеленые мундиры охранников, привели к нему креола, сопровождавшего Ротчева и Костромитинова в их развлекательном путешествии.

Сысой показал знаками, что это его человек.

– Пленили всех воровские индейцы! – вскрикнул креол, едва охранники освободили его. – И держат возле озер.

– Кого пленили? – не понял Сысой, подумав о шхуне.

– Агронома, начальников с женой, матросов… Солано, который приходил в Росс, у них за главного. Он хочет взять за себя жену правителя, а других убить. Я слышал его разговор, все понял, зарезал охранника и сбежал. Выручать надо!

Сысой чуть не присвистнул от удивления. Не верить креолу не было причин. Со штурманом-пруссаком они разбудили хозяев дома, рассказали о случившемся. Им дали оседланных лошадей. В сопровождении охранника они отправились к Суттеру и на рассвете были у ворот крепости, поставленной квадратом, с двухъярусными бастионами, угловыми башнями при полевых и тяжелых орудиях. На стенах стояли гавайцы в зеленых мундирах.

Сопровождавший гостей охранник прокричал на своем языке, каких людей он привез. Сысоя с прусаком пропустили через калитку, обыскали поверх одежды и велели подождать. Капитан принял их в своих покоях и пригласил к завтраку. Он был одет в полувоенный мундир, на плечи которого свисали длинные, расчесанные на пробор волосы. Прусак объяснил, что за беда привела в крепость русских служащих.

– Солано, опять разбойник Солано! – выругался Суттер и отдал распоряжение собрать отряд.

Через полчаса полсотни гавайцев и испанцев были на лошадях, Сысоя с пруссаком Суттер задержал при себе. Его отряд подобрал в деревне россовского креола, с его помощью вышел на лагерь разбойных индейцев, окружил их, пострелял и вынудил освободить захваченных людей. Уже вечером того же дня они были приняты в крепости швейцарца, а Сысой с помощником капитана шхуны вернулись на «Елену».

– Пообедали на лужайке, – проворчал капитан, которому штурман рассказал о своих приключениях на суше.

Пару дней «Елена» простояла на якоре посередине реки, ожидая возвращения начальствующих людей. Потом в ее верховьях показалась малая флотилия из лодок во главе с баркасом, украшенным зелеными ветками. Сысой, разглядывая его, с трудом узнал свою последнюю работу на верфи. Веселые и беспечные с него поднялись на шхуну Ротчев с княгиней, дворовой прислужницей и поваром, Костромитинов, капитан Суттер, за ними взошли на борт агроном, матросы и креолы, побывавшие в плену. Еще день команда отдыхала, начальствующие и гости веселились, затем Суттер со своими людьми пересел на баркас, шхуна выбрала якорь и пошла к заливу, в который впадала Большая река.

Сысой с агрономом и россовскими креолами высадился в Малом Бодего. Команда «Елены» законопатила течь в трюме и ушла на юг. Сысой со своими людьми, налегке и без подарков, отправился на Шабакайское ранчо, которое Ротчев называл Костромитиновским, Черных – на свою ферму.

– Тятька! Что так долго пропадал? – Со слезами бросилась к нему Марфа.

– Я говорил ей – куда ты денешься? Ушел на компанейской шхуне, с гишпанцами мир, – проворчал Емеля, стряхивая стружки с одежды.

Из дубовой колоды зять тесал какую-то посудину с острым дном. Спрашивать, что это и зачем Сысой не стал – работает, значит надо, но увидев в огороженном пряслами дворе двух молодых кобылок, обернулся к нему с вопросом во взгляде. Тот понял и горделиво ответил:

– Наши, не компанейские. Купил у соседей-американцев.

– Жалованье, вроде, не давали?! – разглядывая, боязливо косившихся на него лошадей, буркнул Сысой.

– Сорок пиастров в год, – Емеля презрительно скривил реденькие усы под носом. – Проку от такого жалованья?! Без него проживем. Пропавший Кондаков кое-чему научил: мою золотишко выше озера, – провернул в руках дубовый короб и снова стал отряхивать стружки с одежды.