Так вот, моя жена Генриэтта Павловна - она кукла. Пони

маете?

Беззвучно смеясь, он откинулся на спинку кресла. Он подми

гивал и кивал в сторону Генриэтты Павловны.

– Она-то думает, что она... а она уже кукла! Посидите с

нею еще немного, она ведь не знает, что вы знаете. А я пойду

приглашу эту толстуху.

Тут он поморщился:

– Конечно, она дура и в подметки не годится Генриэтте Павловне. Может, не приглашать?

– Ерунда, - сказал почему-то я, совсем видно охересевши.
– Хочется - приглашайте.

Не знаю, не знаю, зачем я так сказал, надо было, конечно, его останавливать. И он, пожалуй, удивился. Кажется, он ожидал, что я стану отговаривать.

Нерешительно он было отошел от стола, но тут же вернулся.

– Стесняюсь почему-то, -сказал он, снова шагнул было и снова как бы вернулся.

– Обычно я не решаюсь оставить ее одну, а сегодня вы рядом. Поговорите с ней о чем-нибудь, развлеките немного. Только хересу ей не наливайте... боржоми. И он окончательно отошел от стола.

Я подлил боржоми Генриэтте Павловне, нацедил себе хересу и сказал соседке:

– Ну вот мы и одни. Должен сказать, что вы мне тоже сразу понравились.

Генриэтта Павловна смущенно стала сползать на пол, и я уже довольно бесцеремонно подхватил ее за талию и поплотнее усадил в кресло.

– Откровенный разговор, - продолжал я, - все-таки лучше вести вдвоем. Нет, мне нравится ваш спутник. Очень милый и добрый, я это сразу понял. Дело не в хересе, но все-таки бутылка, подаренная сосне - это жест. Иной-то прохожий может и за задницу, простите, ущипнуть или ножичком в спину, а тут все-таки... Но главное не в этом... вот, к примеру, сейчас я беседовал с барменом, ну только буквально что... и каждое слово как будто в пустоту или в вату. Не люблю я вату... Вы знаете, я уж тут подумал, не пригласить ли мне в ресторан Красную Сосну. Это вы с вашим другом навели меня на такие мысли. Генриэтта Павловна изумительно молчала. Огромнейшие ее ресницы были предельно добродушны, никакого намека на темную мысль не мелькало на ее слегка подкрашенном лице. Чего я отказался с нею потанцевать?

– Тут зашел разговор о семейной жизни, - продолжал я, склоняясь к плечу дамы.
– Все-таки, главное - понимание и, я бы сказал, ласковая терпимость. Именно ласковая терпимость - основа долголетней любви. Я размахивал, кажется, немного руками, поясняя свои мысли, и даже показывал на пальцах что такое "ласковая терпимость". Почему-то эта самая "ласковая терпимость" казалась огромной находкой моего практического ума.

– Надо отметить еще и другое, - настаивал я, чувствуя, что Генриэтта Павловна согласна со мной не во всем.
– Во-вторых... надо отметить...

Отметить я более ничего не успел. За столиком, где сидела невнятная толстуха, вызрел скандал.

– Отойди!
– выкрикивала она.

Мужчина же, пришедший с нею, какой-то вроде мотоциклиста без шлема, что-то яростно шептал печальному господину, который топтался у их столика.

– Вы печалите, - внятно говорил маленький господин.
– Вы печалите меня. Огорчаете душу.

– Отойди!

– Не обращайте внимания, - шепнул я Генриэтте Павловне.
– Сейчас это как-нибудь уляжется. Хотите хересу?

– Вы нарочно унижаете меня, - слышался голос маленького господина. И зря, зря... Ладно, я уже сам расхотел танцевать с вами, буду танцевать со своими ботинками.

Тут он быстренько скинул свои лаковые с высокими каблуками штиблеты, прижал их к груди и заскользил в носках по паркету. К сожалению, он плакал.

– Господи, - вздохнула Генриэтта Павловна.
– Ну, дитя же, дитя...

Подбежали два официанта. Бесцеремонно, но... демонстрируя все-таки ласковую терпимость, стали подталкивать его к столику. Подскочил и я.

– Эта женщина, - жаловался он, упираясь и бровью показывая на толстуху, она не понимает и не может понять...

– Генриэтта Павловиа скучает, - уговаривал я.

Оглянувшись, я вдруг заметил, что какой-то человек подошел к Генриэтте Павловне, дернул за волосы и, засмеявшись, отскочил в темный угол.

Он нуждался в немедленном наказании, и я побежал поскорее в этот темный угол, оставив на миг плачущего господина. Но я не мог найти этот угол. Весь зал состоял из таких темных углов, и в каждом смеялись и ели люди, вполне способные дернуть куклу за волосы.

– Отпустите, отпустите меня, - говорил официантам господин с бабочкой.
– Отпустите, а то я упаду.

Официанты твердо держали его за локти.

– Отпустите, - жестко приказал я.

Они отчего-то послушались, и маленький господин быстро и ловко надел штиблеты.

– У меня закружилась голова, - рассмеялся он, беря меня под руку. Давно не танцевал.

Мы поспешили к столу, где маялась Генриэтта Павловна. Несколько минут посидели молча.

– Не люблю, когда меня хватают за руки, - объяснил он мне и кивнул в сторону Генриэтты Павловны.
– Она знает. Понимает это.