– Хозяин звать?

– Звать, Пых, – я осторожно коснулся загривка рыси и попросил: – Надо найти логово оборотней. Там, где они одежду оставляли. Как найдёшь – приходи сюда, мы подождём!

Пых привычно раздул ноздри, обнюхал одно тело, второе, и быстро умчался по поляне в лес. А я сел прямо в пахучую траву, достал из-за пояса двуствольные пистолеты и привычно проверил, всё ли нормально.

– Опять пижоните, – недовольно сказал Валет, садясь рядом. – Могли бы всех пощёлкать из пистолей, нет же, сабелькой своей машете!

– Ты знаешь, сколько серебро стoит? – я аккуратно доставал из ствола вначале пыжи, а потом выкатывал аккуратно серебряные пули, засовывал их в мешочек, а вместо них достал из подсумка обычные, свинцовые пули и принялся заряжать пистолеты ими.

– А голова ваша сколько стоит? – гмур достал трубку и принялся набивать её табаком.

– То, если б мозги в ней были, стоила бы, – Герань тоже плюхнулась рядом, достала шомпол и принялась чистить ствол. – А пустая голова ничего не стоит.

Я покосился на стрельчиху, вздохнул тяжело и произнёс:

– Ну, что же, буду умнеть, – я всунул последнюю пулю, утрамбовал шомполом пыж, по привычке повернул оба двуствольных пистоля стволами вниз, чтобы проверить надёжность зарядки. Спрятал оружие в кобуры и проговорил задумчиво: – За каждую критику руководства введу штрафные санкции. Ну, и вознаграждение – согласно уничтоженному врагу. Так же по-умному будет?

Герань, которая как раз начала отхлёбывать из фляги, поперхнулась вдруг, закашлялась, выпучив глаза. Откашлялась и сказала осторожно:

– Я хотела сказать, что восхищена вашими ловкостью и отвагой, несомненно, не менее замечательными, чем ваш ум.

Теперь поперхнулся гмур и с удивлением посмотрел на стрельчиху:

– Эка, как тебя, каланча, пробило, – захихикал он. – Эдак, если Виктор Петрович начнёт воспитывать – тебе любая девица из анститута позавидует!

– А чего им сотоварке своей завидовать-то? – ухмыльнулся я, – Институт-то заканчивала, Герань?

– Заканчивала, да не закончила, – нахмурилась девушка. – Не ваше это дело.

– Понятно, что не наше, – я благодушно кивнул, увидел выскочившего на поляну Пыха и легко вскочил на ноги, – Пойдёмте за трофеями. Делить по уму будем, или по справедливости?

– Тут даже не знаешь, где хитрее, – закряхтел гмур и тоже поднялся с травы, – Может, условия скажете?

– На месте расскажу, – рассмеялся я и зашагал вслед за рысем. А сам принялся вспоминать, как попал в этот мир…

Я стоял в оцеплении и смотрел на толпу прыщавых юнцов и девиц, тоскливо переминающихся с ноги на ногу. Мамкины борцы с режимом явно трусили и растеряно поглядывали на своего куратора, а тот что-то шептал очередной раз, кивая на часы. Один из юношей совсем уже сомлел от испуга, шамкал что-то бледными губами, да поправлял постоянно съезжающие с носа очки. Я одной рукой опирался на щит, а второй поигрывал «демократизатором», называемым официально ПР, то бишь, палка резиновая. Так как борцуны стояли совсем рядом, максимально утешающе спросил у очкарика:

– Первый раз на антиправительственном сборище?

Юноша кивнул испуганно и тут же икнул. Очки очередной раз чуть не съехали с носа, но он каким-то чудом успел их поймать и водрузить на место.

– Не ссы, – ободряюще улыбнулся я студенту, – У меня это уже сотый антиправительственный митинг, и, как видишь, всё хорошо!

Студент опять икнул и спрятался за спины других борцунов.

– Вить, ты задолбал! – зашипел на меня Серёга, – Ты омоновец или стендапер? Сотый митинг у него! А ничего, что ты эти митинги и разгоняешь?

– Кто на что учился, братан, – я скучающе посматривал на толпу, взвешивая в руке резиновую палку, – Но это ж не отменяет факта, что митинг сотый.

– Ну тебя, – хмыкнул Серёга, – Балабол! Лучше скажи – будут буянить сегодня мамкины пирожки или нет?

Я пожал плечами, ощутив тяжесть броника, и неопределённо проговорил:

– От куратора их зависит.

Впрочем, без задержаний не обошлось. Стандартные речи переросли по проторенной схеме в камлания, где уже не куратор, а какая-то деваха с дредами, или как там это называется, когда на голове сосульки в разные стороны, стала бесновато орать со сцены «за нашу и вашу свободу!». Мои коллеги омоновцы враз поскучнели, так как поняли, что придётся толпу успокаивать. А это опять плевки, царапанье и визг. Плюс, тащить эти извивающиеся тела в автозак… То ещё удовольствие. Но, тут уж, как я заметил ранее – кто на что учился. И раз пришёл работать в ОМОН – радостно и весело переноси все тяготы службы вместе с извивающимися телами оппозиционеров. Тем более, тут всяко полегче, чем в командировках. Не менее спокойно, но менее опасно.

В общем, подозрения наши подтвердились, и после камлания борцуны стали водить хороводы, орать песни. А когда кто-то из камлающих возопил с предложением идти на площадь и прорывать оцепление, началась привычная работа. Аккуратно принимали раздухарившуюся молодёжь, надевали наручники и вели к машинам. Вокруг вой, ор, истерики. Мамкины пирожочки бьются в припадках, как умалишённые. Какая-то журналистка пыталась оппозиционера отбить, забрали и её до кучи. И тут на меня выскочила эта девка с дредами-сосулями. В руках перцовый баллончик, орёт, слюной брызжет, будто себе из этого баллончика уже пшикнула в лицо. Кинулась на Серёгу, баллончик распылила. Тот закашлялся, а я даму бесноватую быстро принял. Руку назад завернул, баллончик реквизировал и поволок снегурку с сосулями на башке из толпы. Какой-то оглашенный кинулся было на меня, да я щитом его оттолкнул, а там пацаны скрутили слабоумного. Когда подтащил бесноватую к автобусу, она развернулась ко мне, зыркнула глазюками и заверещала: