Поганец хочет меня покалечить.

Оставить такую отметину, чтобы я помнил о унижении всю жизнь.

Мне хотелось смеяться – мышиная возня. Знал бы этот мальчишка, чего мне только не пришлось переделать за последние недели, поубавил бы в уверенности.

Впрочем, коней самоуверенности я попридержал и сам. Кто его знает, на что он там еще помимо того, что выудило из него ясночтение, умеет? И даже если новых трюков при нем не будет, исход еще не обязательно сложится в мою пользу.

В столовой было тихо, а завтрак не лез в глотку. С Орловым я старался не пересекаться – ни взглядом, ни просто так. Пусть уж лучше все разногласия меж нами решит поединок.

Я катал на языке слово «дуэль», словно тая надежду, что оно вот-вот изменит собственное значение. Стало смешно: столько раз я рисковал шкурой, с кем только не боролся – а сейчас вдруг страшно?

Орлову тоже было не по себе – он-то как раз помнил, чем все закончилось в «Ъеатре»: пока он охранял свою разлюбезнейшую Наташу Евсееву – интересно, в курсе ли она о судьбе родной сестрицы? – я давал лещей не в меру богатому воображению одного художника, а потом уговаривал поэтическое воплощение прекратить устроенный треш-угар-и-содомию.

Лиллит он уже видел: было бы странно, если бы не заметил вертящуюся рядом со мной девчонку, которой выписали пропуск в училище, наделив правом спать и столоваться во время для подручных.

Мне думалось, что он осыплет меня градом насмешек в привычной ему манере, но то ли мальчик перерос, то ли не желал обжечься на мне в очередной раз…

После занятий нас окружили – традиции, записанные в уставе, предполагали, что дуэлянты в сопровождении иных кадетов должны проследовать к месту будущего сражения.

Мальчишки!

Я видел, как в их глазах горел азарт: каждый как будто желал лично принять участие в чем-то подобном. Ну как же – отстоять честь, начистить морду нахалу, показать, кто где прав и у кого забаха в штанах потолще.

Слухи ползли за нами следом, словно ворох змей. Кто-то приписывал шагающей рядом со мной Лиллит мистику способностей. Что она едва ли не в состоянии менять мир под свои хотелки, если уж сильно приспичит – иначе почему она смотрит на сопровождающего Орлова здоровяка так, будто он ничтожный, чудом избежавший ее тапка таракан?

За весь прошедший месяц в офицерском корпусе случилось чудо – поцапаться решили только мы с Орловым. А среди остальных царили тишь, благодать и полное понимание.

Я представлял себе все иначе. Мне думалось, что дуэль – это нечто личное, не положенное для чужих глаз. Благородные роды Петербурга считали иначе. Вместо маленькой, узкой комнатушки – просторный зал. Сюда можно было вместить целую прорву людей.

Кресла зрителей алели обшивкой кожи, манили к себе взор, призывали скорее в них расположиться.

Я озирался, словно ошалелый: а как же полномасштабное сражение, а как же магия? Мне чудилось, что, стиснув зубы от остервенения, мы будем жарить друг дружку огнем, хлестать эфемерными плетьми цепей и взывать к дьявольским силам.

К слову о последних – сейчас был день. После изгнания внутреннего демона я утратил возможность использовать весь богатый арсенал уже разученных умений до наступления темноты.

Оставалось лишь надеяться на то, чем одарила меня Лиллит. От нее мне тоже перепало щедро и немало, но что-то сдавалось мне, на фоне умений костолома моего соперника это будет блекло.

Как и на фоне того, что умел сам Орлов.

Он хрустел костяшками, оправлял форму, всем своим видом напоминая готовящегося к драке школьного хулигана. Нет-нет, да его взгляд падал на меня, а на лице тут же проскакивала самодовольная ухмылка.

Как же он обожал елей своих влажных фантазий, и сколько же мечтал отомстить мне: и за мои же успехи, и за его промахи. Словно во всех его бедах виновным оказался именно я.

От меня секундантом был Женька – Дельвиг, конечно, красноречив, но стоит ему только появится на публике, как он начнет задыхаться от смущения.

Со стороны Орлова был тот самый здоровяк, с которым мы виделись тогда в сортире. Помню, мне хорошенько удалось ему тогда наподдать…

– Не желают ли стороны примириться? – Женька был холоден, строг и отрешен, как того и требовала традиция. Вопрос был обращен сразу к обоим и требовал ответа.

Глас совести, избравший облик Кондратьича, убеждал в том, что вот он, тот самый шанс. Откажись, повинись и, может быть…

– Нет! – чуть ли не рявкнул Орлов. В самом-то деле, он ждал этого едва ли не целую вечность. Клятый Рысев то ребра никак не вылечит, то практику сдает со своей невесть откуда выкопанной подопечной.