За обедом Демид сообщил матери, что ему нужно будет уехать по делам. Мария Архиповна покивала головой, что всё поняла, и завела разговор о том, что с наступлением июня из губернского города вновь на летние вакации приедут в свое поместье «Крепкие Дубки» Бортниковы. Это были еще одни соседи Акатьевых, но земли их располагались в другой стороне, нежели Гурьево.

Семейство с четырьмя детьми, приезжая на лето в деревню, не прекращало активной светской жизни, устраивая званые обеды для окрестных дворян, танцевальные вечеринки, охотничьи выезды и прочие развлечения. Акатьева с матушкой туда тоже неизменно приглашали, однако, побывав однажды на одном из таких приемов, мать и сын дали себе зарок больше там не появляться. Слишком шумно, слишком суетно. А ни Мария Архиповна, ни ее сын шумных сборищ не любили.

Вот и сейчас пожилая дама выразила мысль, что в этом сезоне они тоже получат приглашение от Бортниковых.

– Вы знаете, маменька, как я ко всему этому отношусь, – сказал Демид, но тут же добавил. – Впрочем, вы можете развеяться, съездить к ним, пообщаться с соседями!..

– Посмотрим, Демидушка! Может быть, нынче никакого приглашения от них и не последует…

Сын только неопределенно пожал широкими плечами, и мать невольно залюбовалась своим ребенком. Демид, и правда уродился ладным да складным – высокий, темноволосый и кареглазый, с прямым носом и выразительными губами, полускрытыми аккуратно подстриженными усиками. Обрамляющая скулы и подбородок короткая бородка придавала ему вид солидный и серьезный, не скрывая, однако, мужской привлекательности лица. А искренняя улыбка превращала Акатьева в настоящего красавца. Вот только улыбался он довольно редко, особенно после кончины супруги и младенца. Чаще же хмурил густые брови, размышляя над делами, требующими его неотложного участия.

Вот и сейчас он, закончив трапезу, встал из-за стола, подойдя к матери, поцеловал ее руку и, сказав, что пора ехать по делам, покинул столовую.

Пожилая дама только тихо вздохнула, провожая сына светло-голубыми глазами. Как бы она хотела, чтобы ее мальчик выбрался, наконец, из той скорлупы, в которую сам себя затянул после смерти Анны, и огляделся вокруг. Ведь он еще молод – нет и тридцати шести, и вполне мог бы жениться на какой-нибудь милой девушке, которая составила бы его счастье и родила ему детей.

Не раз мать намекала Демиду на это, но он только отмалчивался, видимо, не желая бередить старую душевную рану, которая еще жила где-то в глубине его души.

Тем временем сын ее, дождавшись, пока конюх запряжет в открытый легкий экипаж каурую лошадку, отправился в Гурьево. Проезжая по холму, где в прошлый раз он практически столкнулся с молодой незнакомкой, машинально отметил, что от легкой вуали, привязанной им собственноручно на куст, растущий у дороги, не осталось и следа. Из чего мужчина сделал вывод, что и велосипед девушки тоже забрали.

А потом его мысли перескочили на другое: интересно, кто была та девушка. Явно не из простых. И само лицо, и одежда ее, да и наличие столько недешевой игрушки, как всё набирающее в последние годы популярность изобретение немецкого профессора Карла фон Дрез и названное им «машиной для бега», говорили об этом. Как человек, интересующийся каждым новым доказательством безграничности человеческой мысли и свидетельством технического прогресса, Акатьев, конечно же, слышал о велосипеде, как знал и то, что небогатым людям он недоступен, из-за изрядной цены на каждый отдельный экземпляр.

Читал он в газетах и о том, что ставшее очень популярным изобретение постоянно совершенствовалось, а около десяти лет тому назад, благодаря доработкам какого-то австралийца стало более безопасным, так что даже хрупкая барышня могла смело управлять им без вреда для своего здоровья. В том случае, конечно, если на ее пути не встречался раздражающий фактор в виде незнакомого наездника, хмыкнул про себя Демид, вспомнив их фееричную встречу на холмистой дороге.

Что ж, значит, барышня из далеко не бедной семьи. Возможно, гостья, приехавшая к обитателям Гурьева, какая-нибудь родственница старой графини. Но, опять же, Демид не слышал, чтобы хозяева имения появлялись в родовом гнезде. Уже второй год пошел с тех пор, как внучка и единственная наследница графини Гурьевой, прелестная Варвара Степановна столь неожиданно для Акатьева оказалась супругой князя Зарицкого и была вместе с сыном и бабушкой увезена мужем в губернский город N. Демид с тех пор изредка с тихой грустью вспоминал, каким неприятным известием для него это стало. Несмотря на наличие у девушки крошечного сына, он готов был на то, чтобы предложить ей свое сердце, фамилию и все свои капиталы. Однако Варенька, с присущей ей мягкостью и деликатностью, дала понять, что не рассматривает Акатьева в качестве потенциального супруга. Он еще на что-то надеялся, думал, что здравомыслящая девушка поймет, что он – лучшая партия для нее. До того момента, когда увидел в пустом школьном классе этого щеголя – Зарицкого. И только тогда понял, что всё это время в нежном сердечке Вареньки жил именно этот мужчина.

Судьба снова отбирала у него призрачный шанс на счастье. И Акатьев смирился с этим, решив, что ему так и быть в этой жизни одиноким вдовцом.

За размышлениями Демид Макарович и не заметил, что почти приехал. Встрепенулся лишь тогда, когда в поле зрения его показались первые избы Гурьева. И натянул поводья, направляя лошадь к школьной избе.

Однако там было пусто – уроки уже закончились. Что ж, придется ехать домой к учителю Волкову. Правда, как его найти, пришлось порасспросить у деревенского мужика, идущего куда-то по своим делам с деревянным колесом на плече.

Остановив его, Акатьев осведомился, где живет учитель, и получил пространный ответ крестьянина с указанием взмахом руки направления, куда следует двигаться. Поблагодарив, мужчина направился туда и вскоре оказался у небольшого, но крепкого домика, огороженного низким палисадником, образующим маленький дворик.

Видимо, хозяин увидел в окно подъехавшее ландо, потому что Демид едва успел выбраться из экипажа, как на крыльце появился сам учитель – худощавый молодой человек в одной рубашке и жилете, без сюртука, с закатанными до локтей рукавами. Николай Александрович был белокурым и голубоглазым, довольно приятной наружности.