— О тебе говаривают, што хоть и душегуб ты, каких свет не видывал, токмо слово, тобою данное крепчее железа калённого.

— Верно говаривают.

— Так даёшь ли слово, што никому из нас вреда не сделашь?

— Даю.

— Коли так, сказывай што за долг у тебя к Пустому. — напряжение, до этого момента звеневшее сталью в голосе бородокосого, исчезло.

— Должок погодить придётся, сейчас просто хочу в глаза поглядеть убийце своему и спасителю.

— Пустой штоль спас тебя?

— Спас, жизнь возвернул, но сначала убил.

— Энто как жешь?

— Вот этим вот мечом и убил. Моим мечом. — Комар провел пальцами по рукояти двуручника, выглядывающей над плечом.

— Хех, Пустой, тебя? — крестный обернулся на нас, приглашая вместе посмеяться над услышанным, но Демьян был угрюм и серьёзен, да и я не нашёл ничего смешного в словах Комара. Тем не менее, следующий вопрос бородокосый задавал с улыбкой на губах. — Ну и чего с им не поделили то?

— Плохо на душе было в тот день. Тут мне крестник твой и попался. Я сам его рубануть хотел, но он остановил удар, поймал меч. Просто ухватил за остриё голой рукой и отнял его у меня, будто прутик из руки мальца выдернул. А потом голову мне снёс, моим же мечом.

— Хех, так вона жешь голова у тебя на месте! — проговорил крестный со смешком. — Аль новая отросла?!

— Не, голова та же. Он мне её на место поставил, пальцами щёлкнул и всё, обратно приросла.

— Ну делааа! — с преувеличенным удивлением воскликнул бородокосый, видимо, так и не поверивший ни единому слову Комара. Хотя удивляться было нечему, рассказ и впрямь походил на бред сумасшедшего. — Как жешь ты видел всё энто, коли голова твоя от шеи отдельно была?

— А так вот и видел, об том у крестника своёго спрашивай, он так сделал, чтобы видел.

— Хех! Много всякого о тебе слыхивал, но то што ты сказки сказывать силён не знал.

— Были б то сказки, я ни с кем из вас и словом не обмолвился, а просто на меч бы взял. — ответил босоногий с таким равнодушием, что по спине вдруг холодом дунуло.

— Нет, оно конешно Пустой мечник добрый, испытывал я его. Токмо и о твоей силе слыхивал. Супротив тебя он как тот малец с прутиком. — ответил крестный враз посерьёзневшим голосом. — А што про голову, так нет жешь у его дара лекарского, да и не бывает энтаких лекарей, штоб отрублену голову на место прилаживали.

— Ничего из этого я не помню. Память потерял, лишь несколько последних дней в голове остались. — вмешался я в разговор. — А давно всё это случилось?

— Седьмица минула, а может и поболе.

— Не помню… Это точно я был, может похож просто?

— Точно ты.

— Ладно, допустим. Ты про долг какой-то говорил.

— Да, долг за вороченную жизнь будет оплачен, если я помогу тебе.

— С чем поможеш?

— Не знаю. Когда ты возвернул мне жизнь, то велел ожидать тебя на Красном торжище у этой вот корчмы и помочь, если будет нужно.

Я смотрел на этого, выглядевшего со стороны полнейшим чудиком, индивидуума и где-то на запредельно дальнем краю памяти чувствовал легкую, едва ощутимую тень узнавания. Словно невнятное воспоминание о старом, давно позабытом сне, настолько чуждое и мимолётное, что кажется сущей выдумкой.

Может и впрямь всё так и было?!

Может, до потери памяти, я мог, словно мастер кунг-фу из голливудского боевика, останавливать голой рукой удары здоровенных двуручников?! Ага, и собственноручно отрубленные головы приращивать на место одним лишь щелчком пальцев.

Хотя, если вспомнить, как мне Алиса сломанные рёбра и разорванную плоть заново сращивала — тоже ведь не шутки. Правда, собрать кости и зашить подобную рану наверняка мог бы, и хороший хирург с надлежащим оборудованием. По сути, если разобраться, то, что сделала юная целительница с ранением было обычной операцией, только сшивающие повреждённые ткани нити, фиксирующие кости пластины, корсеты (или что там носят для восстановления поломанных рёбер), всё это заменил чудесный дар лекарки. Но вот пришитая обратно голова, то есть не просто пришитая, но и ожившая после этого вместе с телом, кажется фрагментом из фильма о Франкенштейне, а для местных, ещё не доживших до кинематографа, эпизодом из сказки, не зря ведь даже бородокосый, за восемь прожитых в Улье лет наверняка успевший насмотреться на различные чудеса, исполняемые людьми с помощью даров, полученных в этом странном мире, поначалу не воспринял всерьез слов, сказанных босоногим чудиком.

— Чегой ты людей — то зазря губишь? — Неожиданно подал голос Демьян, прерывая возникшее молчание и череду моих размышлений.

— Я ж людей и так не люблю. — в прежней механической манере ответил Комар, правда, перед тем как начать говорить, сделал паузу, словно раздумывая над ответом. — А бывает, что начинает всего крутить, тело огнём горит, да зубы сводит. И пока кого не упокою, сам не успокоюся. И чем больше упокою, тем дольше не крутит. Но баб с дитями не трогаю.

— Про то слыхивал. — кивнул головой Демьян и добавил. — А если тебе заместо людей одержимых упокаивать?