Кстати говоря, впервые тут встречаю подобное. Все местные мужики, за исключением безбородых и безусых юнцов, имели обильную растительность на лице. Вообще, насколько я помню в тринадцатом веке на Руси борода и усы были неотъемлемым атрибутом каждого мужчины. До принятия христианства ношение бороды не было таким уж обязательным, но после «почти добровольного» крещения русского народа каждый зрелый муж должен был непременно иметь волосы на лице. Церковь рьяно продвигала необходимость ношения бороды. В соответствии с образом бога отца, изображавшегося на иконах непременно бородатым, каждому верному христианину следовало соответствовать его образу и подобию. Да и вообще, борода изначально считалась признаком силы, мужества, мудрости и была гордостью мужчины, к тому же охранялась законом. Не могу сказать точно, в каком именно году был принят закон о плате в двенадцать гривен (огромная для того времени сумма) за порчу бороды, но уже одно это указывало на серьёзное, к этому делу, отношение. Также одним из самых серьёзных оскорблений считался плевок в бороду. К мужчинам с некрасивой бородой могли относиться с презрением и насмешками. Бритых же, или совсем не имеющих волос на лице считали бесчестными, не заслуживающими доверия людьми.

Но, даже если не акцентировать внимание на отсутствии растительности на лице, в облике замершего у двери охранника можно было разглядеть немало странностей. В глубоко посаженных, темных и словно лишённых белков, выглядывающих сквозь узкую щель меж прищуренных век, глазах таилась опасность. Вообще опасностью веяло от всего облика этого худого, угловато — жилистого охранника. Пускай издалека, на первый взгляд он и походил на бродягу. Излишне долговязый, нескладный, и даже несколько смешной в своей серой затасканной рубахе навыпуск, совсем без пояса, в коротковатых, явно не по размеру штанах, ещё и босой. Но, едва лишь стоило подойти ближе и приглядеться чуть внимательнее к бесстрастному взгляду и торчащей из — за плеча рукояти огромного, почти полутораметрового двуручника, как начинаешь почти физически ощущать опасность, исходящую от тощего бродяги.

Хотя, может дело не только в мече и глазах мясника, равнодушно оглядывающих тебя, словно очередную тушу перед разделкой. Что-то помимо облика, еле ощутимое, кажущееся наполовину материальным, хватало невидимыми щупальцами и заставляло отводить в сторону взгляд, а ноги, поворачивать в обратном направлении.

— Чегой энто за напасть — то?! — Неожиданно нахмурившийся крестный замедлил движение, ухватил меня за плечо, останавливая.

Видимо, не мне одному мерещилась исходящая от охранника опасность.

Лишь Демьян прошагал вперёд ещё несколько шагов и, лишь увидев нашу заминку, обернулся, вперив вопрошающий взгляд в бородокосого.

Он что, не почувствовал?!

— Подходите. Больше не буду. — едва мы остановились, проговорил босоногий. Голос его оказался под стать взгляду — абсолютно лишённый эмоций, механический. — Я дар пользовал, чтобы не шлялись тут всякие.

И действительно, то полуматериальное, заставляющее разворачиваться и бежать прочь, исчезло. Но опасность, исходящая от застывшей у двери фигуры, осталась.

— Вы все далеко прошли, прежде чем остановиться. Крепкая воля. А ваш друг, любитель топоров, готов был и дальше идти. Знать бы, почему. — так же механически констатировал охранник. Но даже сказанные в конце высказывания слова, предполагавшие любопытство и вопросительные интонации, на деле не несли в себе не первого ни второго. Складывалось ощущение, что человек давным — давно потерял интерес к жизни и окружающему миру.

— Приветствую! Я Прохор, энто крестник мой, значица, Пустой, а тама Демьян, с топорами он и впрямь дружен. Мы в корчму. — произнёс, не двигаясь с места, продолжающий хмуриться, бородокосый. — Не знал, што Медведь охрану заимел. Токмо что жешь за охрана, с даром энтаким, што люд от евоной корчмы отваживает.

— Я никого не охраняю. Просто жду здесь человека. А прочих отваживаю, не надобно людям меня видеть. Добра из такого виденья не будет.

Значит ошибся я насчёт охранника.

— Ну, коли так, позволь пройти и жди себе дальшее.

— Не позволю. Я дождался.

— Нас, значица, ждал?! — вскинул голову крестный.

— Не вас. Его, которого ты своим крестником назвал.

— Энто зачем он тебе понадобился — то? И энто, ты б хоть сказал, как тебя звать — величать, а то мы тебе, значица, имена свои назвали, а ты нам своёго не сказывал, не по — людски такото!

— У меня много имён, в ваших краях Комаром кличут. Надобно мне крестнику твому должок возвернуть.

Не знаю, что за долг собрался отдавать этот чудила с дурацким прозвищем, но, после прозвучавших слов Демьян, неожиданно и резко сместился вперёд и влево, вставая барьером между мной и Комаром. При этом в руке крепыша в одно мгновение материализовался один из его топоров, до сего времени мирно висевший на поясе.

— Тихо, Демьяша, тихо! — проговорил бородокосый успокаивающе. Он тоже выдвинулся вперёд, но лишь для того, чтобы придержать Демьяна за плечо, также, как меня минутой раньше. После чего продолжил, обращаясь к босоногому. — Комар?! Энто тот самый?! Тот, што в Светлом логе две дюжины воёв посёк, да на перепутье у Златограда расправу над обозом княжьим устроил?!

— Хах, было дело! Всласть тогда порезвился! — подтвердил Комар и впервые за весь разговор в его голосе послышался интерес, а глаза ожили. Правда обычному человеку подобный интерес показался бы пугающим, а сквозившее во взгляде безумие оказалось убедительным доказательством явной ненормальности босоногого бродяги.

— Мож миром разойдёмся?! — спросил крестный хмуро. Рука его тем временем легла на рукоять топора.

— Разойдёмся. Не боись, не трону. — ответил Комар и в голос его вновь слышны были лишь усталость и безразличие.