Из столовой донёсся глухой рык капитана Малинкина: «Спите тут, говноеды?» Вероятно, говноеды ответили на риторический вопрос уставным «никак нет!», но до кухни доносился только голос дежурного по части, который не то чтобы его намеренно повышал – просто была у него такая природная тональность, закреплённая годами учёбы в Ярославском военном финансовом училище. И вообще, начфин батальона (или попросту Финик) давал сто очков форы любому ротному в знании и почитании Устава гарнизонной и караульной службы, честь отдавал с особым лихим шиком, с видимым удовольствием печатал парадный шаг при вызове из строя на плацу и имел фуражку особого фасона, специально пошитую в столичном Военторге. С таким набором офицерских качеств трудно быть любимцем воинского коллектива – хоть в десантуре, хоть на флоте, хоть в пехотном ОБМО. Финик им и не был, мягко говоря. Нужно отдать должное капитану Малинкину – он отвечал воинскому коллективу взаимностью. Так или иначе, но худшего варианта для залёта трудно было найти во всей дивизии.

Шаги дежурного по части приближались к месту дислокации потенциальных залётчиков неотвратимой тяжёлой поступью Командора. И когда они уже замерли перед дверью на кухню, в столовой раздался металлический грохот, усиленный ночной пустотой большого гулкого помещения. Раздался рокот гнева небесного: «Вы там, блядь, охуели, что ли!» И поступь сменила поступательный вектор движения строго на противоположный. Какое-то время из столовой доносились увещевательные слова «гондон рукожопый», «перхоть мандячья», «чмо тупорылое», затем входная дверь хлопнула, и за стенкой на кухне вежливо зашебуршали тихими голосами вернувшиеся дневальные.

– Оба ко мне! – повысил голос младший сержант Фролов.

Духи материализовались в подсобке. У обоих лиловели шишки на лбах от фроловского перста возмездия, но других заметных изменений портреты дневальных после свидания с Фиником не претерпели.

– Доклад по форме, – отдал приказ старший по званию среди присутствующих и ткнул пальцем в Лысого. – Ты.

– Ну, мы, когда дверь открывать шли, договорились, что если дежурный на кухню пойдёт, то я с ним, а Серёга питьевой бак опрокинет, – заторопился объяснять молодой. – Так и сделали.

– Товарищ младший сержант, – напомнил Пистон.

– Так и сделали, товарищ младший сержант, – поправился Лысый.

– Кто эту хрень придумал? – спросил Стас.

Дневальные молчали, переминаясь с ноги на ногу. Потом Чертила выдавил из себя:

– Я, товарищ рядовой.

Деды взоржали: «товарищем рядовым» Стасика в роте ещё никто не называл.

– Ну и молодец, – невозмутимо дал оценку сметливому бойцу «товарищ рядовой». – Зачёт тебе. Обоим зачёт. Чай несите и масло.

Счастливые салабоны ушмыгнули за дверь. «В людскую», – вытащило зачем-то подсознание одну из забытых странных метафор студенческой молодости Стаса. В «барской» же расслабленные мужчины последнего срока службы в очередной раз вернулись к существенному разговору.

– Вот здесь набьёшь, – Фрол демонстрировал ефрейтору оголённое плечо. – Чтоб отсюда и досюда.

– Ну вот на хрена она тебе? – в сотый раз пытался отказаться штатный татуировщик роты Пистон. – В прошлый раз же решили, что я тебе лучше «эфку» набью, как у Гиви. И от чеки по кругу «Урал…». Как там дальше, Студент?

– «Урал. Годы. Жизнь. 1996–1998».

– Ну. Красиво же, – подтвердил ефрейтор.

– Передумал, не хочу. Я лучше Стасика послушаюсь.

Этот спор длился уже второй месяц. У Лёхи Фролова в его почти добитом экономикой свободной России совхозе «Подгорский» жила подруга Людка, почтальонша на несколько окрестных деревень, которая обещала на проводах ждать его два года. И Фрол решил перед дембелем отблагодарить её за верность слову лёгким членовредительством в виде красивой татуировки «Люсинда», которую он хотел то на кисть, то на грудь, теперь вот решил на плечо.

И всё бы ничего, только пару месяцев назад младший сержант случайно встретил в чипке земелю из артполка, который и сообщил, что Люська живёт с новым зоотехником, приехавшим из района уже после прибытия Лёхи в гвардейскую Краснознамённую 164-ю мотострелковую дивизию. Тогда Фрол передумал и заказал Пистону трафарет гранаты, с соответствующей надписью, придуманной Студентом.

Но в назначенный день праздничной экзекуции организма Лёха получил письмо, где Людмила называла зёму из артполка «завистливым козлоёбом», выдумавшим всё от начала и до конца за то, что она ему не дала прошлой осенью на свадьбе у Ленки-продавщицы из Рухлово, а зоотехник новый в городе учился и на местных смотрит свысока, да и не интересен он ей, заморыш, она своего Лёшеньку ждёт не дождётся, и пусть он никого не слушает, а служит хорошо и спокойно, потому что впереди у них долгая счастливая жизнь, и что если у кого и появился кто новый, так это у учителки Ритки теперь роман с бригадиром Стосовым, который жену бросил с двумя детьми, – ну, там дальше неинтересно.

И Фрол снова решил украсить себя «Люсиндой», но Саня Пистунов решительно отказался, сообщив, что знает он этих баб: им наврать – что масло в картере поменять, и потому не желает, чтобы Лёха потом сводил себе ставшую ненавистной татуировку, поскольку любому мастеру жалко, если его творение отправляют на свалку истории. И младший сержант Фролов вновь вернулся к теме гранаты Ф-1, но Пистон заступал в караул, и торжественный процесс нанесения графического изображения на кожу подопытного организма был отложен на пару дней.

А потом друзья посвятили в сложную жизненную коллизию Студента и потребовали от него, как человека в высшей степени образованного и читавшего «Ромео и Джульетту», помочь Фролу сделать окончательный выбор между романтикой любви и романтикой арсенала противопехотного оборонительного боя.

Студент вспомнил светлый образ своей одногруппницы Юли Жмейчик, вышедшей замуж в самом начале второго курса за тупого гандболиста Кравчука, и так и не узнавшей о тайной в неё влюблённости Стасика Кружкова. Жалел бы он о татуировке в честь дамы своего сердца, отдавшей предпочтение другому? Пожалуй, нет: страдание облагораживает, а вечное напоминание о собственных моральных терзаниях делает человека чувствительным к страданиям других, гарантируя ему светлый путь искреннего сочувствия к окружающим индивидуумам. И неважно, праведный образ жизни вела твоя избранница или наоборот, – единственным мерилом решительных поступков должно быть только твоё чувство, а не мнение толпы или всякого там социума.