Именно на этом Керцеляке, бегая между лотками еще совсем не лысым отроком, я встречался с прототипами моих будущих героев — таких, как пан Печенка, пани Геня, шурин Пекутощак, пан Печурка, дядя Змейка и т. д. Мне навсегда запомнился безмерно красочный язык этих оригинальных типов.

— Может, вы расскажете, как все это вы использовали в дальнейшей работе?

— Все это пригодилось мне уже в первые годы моей журналистской деятельности, когда молодым репортером я был направлен в мировой суд. Произошло это случайно: мой старший коллега, который обычно давал судебные репортажи, однажды упился, как говорят в Варшаве, «в чернозем» и по ошибке вместо трамвая, шедшего на Прагу, где он жил, сел в поезд, следовавший в Краков. Там он и, остался навсегда, а мне пришлось заменить его в суде.

Здесь я познакомился с героинями многочисленных скандалов, увидел напомаженных господ в черных костюмах и желтых перчатках. В упорных боях за правосудие они произносили пламенные речи, начинавшиеся часто, с подобных витиеватых обращений: «Высокая процедура, я имею честь…» или «Прошу наивысший параграф…» Эти речи были кладезем цветистых оборотов и необычайно метких лапидарных определенпй. Эти типы были живым дополнением к персонажам, запомнившимся еще с Керцеляка.

— Как ваши герои стали вести себя в фельетонах, после установления в Польше народной власти?

— После войны мои герои перестали ходить по судам. Так, например, пан Печенка, его родные и друзья стали высказываться больше на бытовые темы дня. Из этих фельетонов, печатавшихся, чаще всего в варшавской газете «Экспресс вечорны», собралось около тридцати книжек. В связи с этим я имел постоянные неприятности: дело в том, что мои книжки, как правило, выходили в начале года, а тиражи у них были сравнительно небольшие, книжки мгновенно исчезали не только с полок, но даже из-под полы, и когда наступали майские книжные базары, мне нечего было надписывать любителям автографов.

Доходило иногда до того, что, появляясь на книжном базаре с пустыми руками, я, чтобы не ударить, лицом в грязь перед товарищами, вынужден был делать свои посвящения на книгах старших коллег, как, например, Сенкевича, Пруса, Кращевского. Раз я расписался даже на «Одиссее» Гомера. Но самое худшее случилось со мной в прошлом году: я вынужден был дать автограф на «Атласе ядовитых грибов». На будущем книжном базаре я надеюсь оказаться в лучшем положении, так как моя новая книжка «Печенка по-варшавски» выходит значительно большим тиражом. Правда, я побаиваюсь, что этот сборник моих новых фельетонов некоторые читательницы примут за поваренную книгу. Впрочем, может, это и к лучшему, ведь поваренные книги всегда имеют большой успех.

— Что еще интересного о себе вы могли бы рассказать нашим читателям?

— Ну, может быть, им интересно узнать, что я когда-то в течение двух лет был директором театра. Театр назывался «Популярный» и находился на окраине столицы, в районе того же Керцеляка. Было это, разумеется, давно, в годах 1924–1926. Театр был в полном смысле слова народный. В нем были неплохие актеры и еще лучшая публика, непосредственная, живо реагировавшая на все, что происходило на сцене, плачущая и смеющаяся. Кроме этого, театр имел собственных, правда непрошеных, но зато добровольных блюстителей порядка. Этот отряд состоял из нескольких типов, занимавшихся на Керцеляке гангстерским вымогательством откупа у перекупщиков. Эти господа, являясь в театр, не имели обыкновения покупать билеты. Они только отворачивали полы пиджаков и показывали торчавшие из боковых карманов «фомки» или старые барабанные револьверы системы «Смит-Вессон». Со словами «у нас сезонный» они проходили в театр. Мы терпели этих «абонентов» и нередко даже благодарили их. Если, например, какой-нибудь зритель «под мухой» вел себя не так, как следовало, завязывал диалоги с актерами, находившимися на сцене, из задних рядов поднимались два пана, подходили к нарушителю спокойствия, брали его деликатно под руки и провожали в фойе. И уже оттуда через минуту слышался шум тела, падающего с лестниц. А в канцелярии появлялся «блюститель порядка» и докладывал:

— Пан директор, все в порядке, мусорщик отплыл.

Директорство в этом театре было для меня чем-то вроде высших курсов по освоению варшавского диалекта и ознакомлению с окраинным типажем. Все это мне впоследствии, как вы увидите сами, очень пригодилось…

На этом я поблагодарил Веха за интервью от имени своего лично и будущих читателей его книги заочно.

Мне осталось добавить, что в настоящий сборник включены рассказы почти из всех книжек этого замечательного современного юмориста Польши. Примечания к русскому изданию сделаны автором.

?? ??

?? ??

?? ??

Лично я никогда нe читаю никаких вступительных слов, предисловий, никаких «от автора» и т. и. И никогда не посмел бы обременять этим моих читателей. Но здесь исключительный случай: несмотря на свой зрелый возраст, я для русских читателей совершенно новый, начинающий автор и поэтому вынужден представиться.

Итак, моя фамилия напечатана на обложке. Возраст… не будем мелочными, тем паче что в предисловии об этом уже сказано.

Пишу на польском языке, хотя на первый взгляд этого не скажешь, поскольку пользуюсь я в своих произведениях жаргоном предместий Большой Варшавы.

Типы, с которыми я вот уже 35 лет вожусь на страницах газет, а потом на страницах книг, представляют собою как бы концентрат (что-то вроде бульонных кубиков) достоинств и недостатков варшавянина из окраинных районов.