Средь облетевших лепестков комет…

И сок этих плодов – вселенной кровь,

Миры творящая Любовь,

Тебя сонатой наполняет,

Со всем живым объединяет –

В зерне, где Вера прорастает,

Та Сила, горы что сдвигает,

В лучах которой смерть растает,

Во тьме исчезнув навсегда…

И зверь из бездны насылает

На композитора болезнь –

Антихрист вытравить желает

В его душе бессмертья тень,

Убить надежду, что взлетает,

Саму же душу, в смерти день,

Швырнуть туда, где ад пылает…

И поражает глухота

Того, кто миру слух раскрыл,

И отрывает так она

У звуков миллионы крыл,

МузЫку облика лишает…

И, злобою своей питая адский пыл,

Зверь Музыканта удушает

В трясине человечьих рыл,

И, ранами распахнутых могил,

Неотвратимость гибели внушает,

Которую греха наносит ил…

Но композитор в саване страданья,

В гробу смертельной тишины,

Из осиянной вышины

Сверкает молниею знанья,

Слепящим гимном мирозданья,

Симфониею радости и света,

Где нотами звучат планеты –

Во славу жизни цвета…

И вечной жизни дух, -

По имени Бетховен,

Над разложением становится верховен,

И поглощает смерть

Его лишь тела кокон,

Со язвами, гниющими греха,

Симфонья Света же, как панцирь орехА,

Ядро души спасает,

И бабочкой

Душа Бетховена взлетает,

И крылья ее музыку творят –

Пред нею Время и Пространство тают,

Бумажной декорацией горят…

И крыльев огненных вибрация

Мою пронзает кровь,

И вновь цветущая акация

Росою освятИт Любовь,

Связавшую в объятьях крепко –

Парнишку с девочкой, -

Моих далеких предков…

И звезды за реку смахнул

Зари взлетевший Алый Гусь,

Он утро в землю ту вдохнул,

Что звётся Киевская Русь…

И вот уж солнце золотом стекает

В пшеницы море

С куполов церквей,

Оно жнеца на ниву привлекает

Сияньем зрелости полей…

И стадо облаков пасется в небе

Под к ним взлетающую трель,

Что, как весеннюю капель,

Хрустальным звоном,

Рождает пастуха свирель…

И Света палача

Наследный сан

От Зверя получает Чингиз-хан,

Он, не колеблясь, прОдал

Души бессмертья сласть

За мир подлунный этот

Терзающую Власть;

И предвкушает бойню

Страстей его хорал:

«За правду своей смертью

Никто не умирал!»

И в степь – бескрайний бубен, застучали,

Свинцовым ритмом горя и печали,

Орды бесчисленной копыта,

И ими же была

Могила Правды рыта…

И, как со дна вулкана газ,

Монгольский накрывает сказ

Мать Русь кровавой сетью,

И похотью горит раскосый глаз,

Впиваясь в душу плетью…

И воя, из последних сил,

Монгол о Крепость бьется,

Ему уж смерти вкус не мил,

Ведь русский, умирая, не сдается…

И Зверь, из тех князей,

Что Русью совладеют,

Вдруг создает себе друзей,

Что зерна как соблазна зреют;

И тот соблазн велик:

Для собственного возвышенья

Мать Русь отдать на поношенье,

И, хищных для утроб своих,

Как благо воспринять –

Монголов нападенья обстоятельство,

И тот соблазн пророс –

Гордыней и предательством…

И каждый князь

Спокойным взором,

Глядит во помрачении зверином,

Как люд единокровный

Падает покойным

В монгольском растерзании тигрином…

И брату в помощь руку не подав,

Чтоб на костях его подняться,

Очередной предатель

Жаждет за чужое взяться,

Но душит и его

Нашествия Удав…

И Желтая Змея

Так, постепенно,

Русь охватив собой вокруг,

Как-то по-дьявольски степенно

Образовала ада круг,

И Золотая – далось имя ей – Орда,

На ига бесконечные года,

Ибо предрЕчено было Христом,

Что разделившееся царство