Соломония досадливо поморщилась и махнула рукой. Неожиданная смена главы придворных боярышень, что повсюду сопровождали великую княгиню, выбила её из себя похлеще иного предательства.

– Это всё Шуйские, - зло прошипел Иван.
– Говорил же, не к добру те разговоры, что Андрюшка вести начал. Надобно было ему тогда ещё травленный бокал поднести.

– Ой, и дурень же ты, Иванушка, - усмехнулась княгиня.
– Неужто и впрямь веришь, что Андрейка те слова сам придумал? Да он просто голова говорящая. Оторвёшь её - Шуйские новую отрастят. Да тебя же и под суд сведут. Вот уверена, что Шуйские ждут - не дождутся, когда же ты своё чёрное дело сделаешь. Думаешь, зря отец тебя от тех мыслей отговаривал? Андрюшка твой в придворных интригах никто. А вот Немой - как глава рода - всё! Прав был отец, давно они это задумали. А мы, точнее я, не верили.

– Однако что-то Андрюшка не похож на пустого исполнителя, - буркнул Иван.
– Вон как приподнялся в последнее время!

– Ну так, кто по-молодости определит, кем новик станет, - грустно усмехнулась Соломония.
– Вон Димка Бельский, как был дурнем в делах воинских, так и остался. А Андрюшка просто небесталанен оказался, оттого его Шуйский ныне от двора и убирает, что понял, что от племянника на воинском поприще пользы для рода больше будет. Заметил, поди, что речь о бесплодной смоковнице нынче другие уста произносили? Вот то-то! Но и твой бокал с ядом, уверена, ждут до сей поры. Не тому, так этому...

– А что им это даст?

– А ты подумай? К девкам моим уже с вопросами о бабах-ворожеях приставали. А уж коль тебя с ядом поймают - припишут помышление против государя и тогда нас уже ничего не спасёт.

– Будто ты ещё во что-то веришь!

– Верю. И верить до последнего буду. Мне бы с Варькой Барбашиной переговорить, да боязно.

– Так чего там думать, - вскинулся Иван.
– Есть у меня кое-кто, кого с нами и не свяжут. И коли есть у их лекаря настой какой - приобретёт. А вот как захочет он ворожбу навесть...

– Отказывайся. Шуйским я не доверюсь ни в чём. А Барбашины ещё не забыли, что они - Шуйские!

Иван кивнул, показывая, что всё понял.

*****

Осенняя ночь наступает рано. И вместе с наступающей тьмой города и веси на Руси погружаются в сон, дабы утром встать на заре. Но в доме, что стоял посреди пышного сада возле Москворецкой башни Кремля, прикрывающей своими бойницами Алевизов ров, продолжал гореть свет. Сегодня сложившийся с годами своеобразный учёный клуб, обычно собиравшийся в келье подмосковного Симонова монастыря, гостевал в кремлёвском доме бывшего государева постельничего, а ныне пребывающего в опале Ивана Никитовича Берсень-Беклемишева.

Приятный запах воска - ну не сальными же свечами освещать жилище пусть и опального, но царедворца - витал в воздухе. На столе, покрытом скатертью, стояли мисы с едой и кувшины с наливками. И вёлся тихий, но такой опасный разговор.

– А я тебе говорю, Триволис, не отпустят тебя домой, - хозяин дома, Берсень-Беклемишев, поправил накинутый на плечи кафтан и отхлебнул из оловянного кубка.
– Слишком многое ты узнал о Руси, грек. И хорошего, и плохого.

– Я прибыл сюда по зову государя, - покачал головой Максим Триволис, более известный на Руси, как Максим Грек.
– Отчего же ему держать меня?

– А отчего же Аристотеля не отпустили домой?
– вопросом на вопрос ответил Беклемишев.
– Многое поменялось на Руси, как сюда прибыла Софья-гречанка.

– Не все перемены к худшему, - не согласился Грек.
– А совсем без перемен государство застоится, словно старый пруд, покроется тиной и увянет.

– Зря ты так, Максим. Ведь именно вы, греки, и привезли на Русь порушение древних устоев. И оно, словно ржа, разъедает царя и его ближников. Отец Василия ещё слушал чужие советы, а вот сам он уже не хочет этого делать. Что услыхал я, давая совет тогда под Смоленском? Поди прочь, холоп, не надобен ты мне. И вот ныне он решает всё сам-третий у постели, но кто его советники? Худородный дворецкий да юный отрок! Словно они что-то верное подсказать могут. А вот убелённые сединами и большим опытом бояре не нужны Василию. Не то мы молвим, вот как!

– Однако юный Барбашин весьма учёный человек, - вновь не согласился Триволис.
– Я много общался с ним, и поверь, его знания вельми обширны. Даже в университете, где я когда-то обучался, он не затерялся бы и среди самых выдающихся профессоров. А его школа? Ваша беда, что не понимаете вы её сущности.

– И чем тебе старые школы плохи? Худо-бедно, но людей грамоте учат. Да и не надо их много. Вон от многого умничания в немецких землях который год нестроение идёт. Смерды супротив дворян встали. Куда мир катится.

– Вот умный ты человек, Иван Никитич, а неумно говоришь, - вступил в разговор дьяк Жаренный.
– Грамотных людей нам весьма не хватает. А княжгородские школяры неплохи. Сам с ними работал, чай Лука не абы кто, а зять княжеский, выпросил себе нескольких в службу.

– Так что с того?
– раздражённо бросил Берсень.
– Или вот в них правда есть? Так нету. Ни в ком ныне правды нет, все искалились на Руси. Да и не только на Руси. У вас, в Цареграде, и вовсе басурмане сидят. Правда, по твоим, Максим, словам, они в дела церкви не лезут.