Я подал ей руку для приветствия — она пожала её.

— Алистер, — сказал я.

— Банжамин.

— А кто вы?

Очень интересный вопрос, я бы даже выразился, занятный. Понятно, что окружению клиента мне запрещено рассказывать правду, и этой девочке я ничего не скажу, ведь это может сорвать мою деятельность, уничтожить в клочки. На секунду я подумал, что клиентом является Банжамин, но явился я именно при встрече с Шарлотт, значит, мои опасения можно смело кидать в урну.

— Я очень хороший дядя. Я друг твоей мамы, — мягко добавил я.

— Точно, у неё много друзей, — воодушевлённо дополнила она. — Только раньше у мамы их было намного больше. Они часто приходили сюда: я слышала крики.

— Какие крики? — дело начинает набирать обороты.

— И кровать скрипела… — раздумывала дольше Банжамин. — Ещё мама просила меня не входить к ней в спальню. И видела-то я её друзей мало, потому что слушалась её, но на самом деле их было во-о-от столько, — она широко развела руками, — и все разные.

Я сглотнул, как можно дольше удерживая любопытный взгляд на Банжамин. В будущем ей придётся узнать, что по-настоящему происходило между Шарлотт и так называемыми друзьями.

Измены — простое дело для живых. Каждый второй изменял своей паре, или третий, не обессудь. На ум приходит разговор с Шарлотт минутами ранее. А обвиняла она именно меня, то есть Жака. Так и идут дела: человек проецирует на втором свои опасения или уже сотворённые грешки, либо чтобы отчистить совесть, либо переложить вину и дальше жить своей тихой бессовестной жизнью. Им легче обвинять другого, лишь бы не чувствовать на себе любимом груз содеянного.

Но тогда зачем я здесь? Пока у меня сложилось представление, что у Шарлотт нет никаких заслуг. Чем она заслужила моё появление?

— Когда папа умер, мама нечасто выходила на улицу. Я же почти жила на улице, только приходила ради того, чтобы поспать. Мне легче на свежем воздухе.

— Полностью с тобой солидарен. А что ты ешь?

— Ну… что в холодильнике осталось, то и ем. Я не привереда. Просто знаю, что маме плохо и ей не до домашних дел. Я её не дёргаю по пустякам. Но… в последнее время она меня пугает. Я пытаюсь к ней не подходить.

— Как именно пугает? Я смогу исправить это. Не стесняйся.

— Недавно утюг поставила на бельё и смотрела в окно. Она не отзывалась на мои крики, пока бельё не загорелось. Или тогда, когда она замахнулась на меня: я убрала папину фотографию с тумбочки в прихожей.

Вот этого я не исправлю при всех моих силах за двадцать четыре часа. Я некое подобие психолога, но даже живой психолог не справился бы с этим психическим расстройством за один единственный день, да какое там… за год.

— Я ещё могу вспомнить, хотите? У меня много историй. Два месяца, оказывается, — очень растяжимые.

— Можешь не вспоминать. Тебе тяжело. И я не буду заставлять ребёнка снова окунаться в них и причинять себе психологическую боль. А это что за фотография?

Я удачно пошёл с Банжамин на контакт. Не уверен, дело ли в моей красоте, но я не буду исключать этого варианта. Да, даже в самые плохие времена следует не забывать хорошем, а у меня из «хорошего» только личико, мой идеальный дорогой костюм и золотые часы. Кстати, они сейчас не подавали знаков. Всё в порядке.

Мы оба вернулись к фотографии, на которой было снято множество людей, а некоторые в одинаковой форме, а в стороне Шарлотт. Она искренне улыбалась и смотрела не на камеру, а на того, кто снимал.

— Всё, что я знаю, — папа тогда стоял у камеры. А этих людей я не узнаю, хотя фото стоит тут три года или больше.

— А кем твоя мама работает?

— Швеёй.

Здание за спинами людей подсказывало, что это не рабочее место швеи. И на больницу больно-то не похоже. А люди совершенно разных мастей: молодые, старые, в жёлтой форме, без формы. Впрочем, детей не было.

— Ага… — неоднозначно протянул я.

Только после этого я вникнул в фотографию, но на тот промежуток, на который она рассчитана, я всего-то успел поймать шум и одинаковые тексты благодарностей. Молодые пожимали друг другу руки, старые же глядели на них с любовью и признательностью, но ещё с ужасным недовольством.

— Моя дочь посмела не прийти ко мне, а отобрала квартиру и всех моих внуков! — говорила одна бабушка другой.

— Нас всех тут бросили, так зачем вспоминать о тех, кто запихал нас сюда?

— Именно. Лучше рожать сыновей. Дочери всех упекают в эту тюрьму слабого режима. — Вторила та.

— Зачем тюрьмой-то называть? В этом доме нам ходя бы рады. — Она хотела переубедить подруг, но тоже находила в тех словах правдивость.

— Ладно. Упекают и платят. Поднимают экономику. Но нам какой прок в этого?

— Где-то жить всё-таки надо. Жаль, ведь родила сына, а его невестка ненавидела меня за то, что я якобы деньги из их семьи забирала. Они обязаны обеспечивать своих родителей, иначе какой смысл было растить их? Я рожала для чего?