Иногда от постояльцев требуется так мало работы, что они, часто не умея организовать свой досуг, страдают от глубокой скуки. Требуемая от них работа может выполняться очень медленно и сопровождаться системой небольших, часто церемониальных, платежей вроде еженедельной нормы табака и подарков на Рождество, которые могут побуждать некоторых пациентов психиатрических больниц оставаться на своей работе. В других случаях, конечно, работника заставляют тяжело трудиться сверх полного рабочего дня, стимулируя его не вознаграждением, а угрозой физического наказания. В некоторых тотальных институтах вроде лесоповалов и торговых кораблей практика принудительного сбережения отсрочивает обычные контакты с миром, которые можно купить за деньги; все потребности удовлетворяются институтом, и зарплата выдается лишь по окончании рабочего сезона, когда люди покидают территорию. В некоторых институтах существует что-то вроде рабства, когда персонал полностью распоряжается временем постояльца; в них чувство Я и чувство собственности постояльца отчуждаются от его трудовой роли. Т.Э. Лоуренс приводит пример в своем рассказе о службе в учебном центре Королевских ВВС:

Независимо от того, приходится ли работать слишком много или слишком мало, индивид, чье отношение к работе сформировалось во внешнем мире, скорее всего, будет деморализован трудовой системой тотального института. Примером такой деморализации является практика «стреляния» или «выклянчивания» пациентами государственных психиатрических больниц пяти- или десятицентовых монет на покупку еды в буфете. Этим занимаются — зачастую с некоторым вызовом — люди, которые вовне сочли бы подобные действия ниже своего достоинства. (Члены персонала, интерпретирующие такое попрошайничество сквозь призму своей вольнонаемной ориентации на зарабатывание денег, как правило, видят в нем симптом психической болезни и еще одно свидетельство того, что постояльцы действительно нездоровы.)

Таким образом, тотальные институты и базовая структура труда и заработка в нашем обществе несовместимы. Тотальные институты также несовместимы с другим важнейшим элементом нашего общества — семьей. Семейную жизнь иногда противопоставляют жизни в одиночестве, но на самом деле она гораздо резче контрастирует с жизнью в коллективе, так как те, кто ест и спит на работе вместе с группой сослуживцев, вряд ли могут вести нормальное домашнее существование [48] . И наоборот, необходимость заботиться о семье часто позволяет членам персонала оставаться интегрированными во внешнее общество и не поддаваться стремлению тотального института к закрытости.

Независимо от того, является ли тот или иной тотальный институт благом или злом для гражданского общества, он в любом случае обладает силой, и его сила отчасти обусловливается способностью оказывать давление на весь круг реальных или потенциальных домохозяйств. И наоборот, учреждение домохозяйств является структурной гарантией того, что тотальным институтам будет оказываться сопротивление. Несовместимость этих двух форм социальной организации должна рассказать нам кое-что об их более широких социальных функциях.

Тотальный институт — это социальный гибрид, помесь соседского сообщества и формальной организации, чем он и интересен для социологии. Но есть и другая причина для интереса к подобным учреждениям. В нашем обществе они представляют собой дома для принудительного изменения людей: в каждом из них ставится естественный эксперимент по определению возможностей воздействия на человеческое Я.

Выше были перечислены некоторые ключевые черты тотальных институтов. Теперь я хочу рассмотреть эти учреждения с двух точек зрения: сначала — в перспективе мира постояльца, затем — в перспективе мира персонала. В завершение я скажу кое-что о контактах между этими мирами.

Для постояльцев ключевое значение имеет то, что они попадают в институт с «культурой представления себя» (если модифицировать психиатрический термин), производной от «домашнего мира» — способа жизни и круга занятий, считающихся само собой разумеющимися до поступления в институт. (По этой причине приюты для сирот и подкидышей следовало бы исключить из списка тотальных институтов, за исключением того, что сирота социализируется во внешнем мире в процессе своеобразного культурного осмоса, даже если этот мир систематически отвергает его.) Какой бы стабильной ни была организация личности нового постояльца, она была частью более широкой структуры, встроенной в его гражданское окружение, то есть круга опыта, подтверждавшего удовлетворительное представление о себе и допускавшего использование ряда оборонительных приемов, применявшихся им по собственному усмотрению, чтобы справляться с конфликтами, дискредитациями и неудачами.

По всей видимости, тотальные институты не замещают своей уникальной культурой нечто уже сформированное; мы имеем дело с чем-то более ограниченным, чем аккультурация или ассимиляция. Если и происходит какое-то культурное изменение, то оно заключается, вероятно, в исчезновении некоторых поведенческих возможностей и отставании от социальных перемен во внешнем мире. Поэтому, если постоялец остается в институте надолго, может запускаться процесс, получивший название «дискультурации» [49] , то есть «разучивания», которое делает его временно неспособным управлять некоторыми аспектами повседневной жизни вовне, если и когда он возвращается к ней.